![«Как конквистадор в панцире железном» «Как конквистадор в панцире железном»](/images/main/kak-konkvistador-v-pancire-jeleznom-468282.jpg?from=https://novayagazeta.ru/static/records/de429f14cd31492789f476e1fdc0c310.webp)
Фото: РИА Новости
Вернувшись из Африки, Гумилев ходил по Петербургу в шубе, сшитой из
двух леопардовых шкур, и с сигаретой в зубах. Кажется, этого
достаточно, чтобы обратить на себя внимание, но нет, в придачу он
ходил не по тротуару, а по мостовой.
Всеобъемлющий гуманизм и экологическое сознание ему не были
свойственны. В Африке он однажды залез на дерево и долго сидел там,
ожидая слона, чтобы всадить ему разрывную пулю между глаз.
Разрывную! Он убивал леопарда, он видел, как акуле ножом режут
брюхо и как прыгает по палубе ее еще бьющееся сердце. Он и сам
спрашивал себя, почему кровавые убийства не отвратительны ему, и
говорил, что они только крепче связывают его со всем живым и с
самой жизнью.
В людей он тоже стрелял без всяких гуманистических страданий.
Во время дуэли с Волошиным он, бросив шубу на снег, спокойно
смотрел, как секунданты отсчитывают 15 шагов, и сделал им
замечание, что шаги слишком большие. Они отсчитали заново, уменьшив
шаги. Стрелялись пистолетами пушкинской эпохи. Когда пистолет
Волошина дал осечку, Гумилев потребовал стрелять еще раз. У
Волошина дрожали руки, а у Гумилева ничего не дрожало — ни руки, ни
сердце, ни душа.
С полным самообладанием и твердой выдержкой он вел
литературные войны. В отношениях с мужчинами бывал холоден и
высокомерен. С коллегами-литераторами не всегда здоровался. Одному
из литераторов, написавшему о нем критическую статью, сказал, что
карьера его закончена, он закроет ему путь в литературу. Когда
Есенин читал стихи, Гумилев, сидевший в первом ряду, громко и
демонстративно разговаривал с соседом, тем самым показывая, что он
не приемлет такую поэзию.
Гумилев был убежденный монархист, он не скрывал своих
убеждений даже в большевистском Петрограде. Но это касалось не
только политики. Поэзию он тоже видел как монархию, в которой поэты
располагаются по ранжиру и в которой «чин чина почитай». Ходасевич
вспоминал, как он сидел в холодном кабинете Гумилева, оба голодные
и в обносках, но Гумилев с самого начала взял церемонный тон
монарха, говорящего с другим монархом. Это показалось Ходасевичу
неестественным и странным.
Фото: РИА Новости
Многим Гумилев, игравший в жмурки с молодыми поэтами из Цеха
поэтов, казался странным, не одному Ходасевичу. Отсюда проистекала
ирония по отношению к нему. «В Африке был — ни одного льва не убил,
на войне был — ни одного немца не убил», — с насмешкой говорили о
нем те, кто ни в Африке, ни на войне не был. Но даже близкая ему
Ахматова с иронией называла его «наш Микола». А Нина Берберова,
проведшая с ухаживающим за ней Гумилевым последний его вечер перед
арестом, через много лет написала в своей книге о том тяжелом,
неестественном, невыносимом тоне собственной важности и властности,
которым с ней общался Гумилев.
Гумилев выработал для себя одно простое правило и всю жизнь
следовал ему: «Идти по линии наибольшего сопротивления». Белобрысый
человек с прямой спиной, длинным лицом, утиным носом и косыми
глазами (все — характеристики современников) не уступал ни жизни,
ни страху, ни людям, ни львам, ни обстоятельствам. Он казался
многим твердым, прямым, цельным, полностью состоящим из уверенности
в себе. Но в его письмах мы находим слова о «трудных минутах
сомнения, которые бывают у меня слишком часто». И однажды,
измученный любовью, он сделал попытку отравиться.
Он был влюбчив и влюблялся постоянно. Ему все время нужно
было «побеждать», «завоевывать женщин». Стихи, посвященные одной
женщине, после того, как она отвергла его, он перепосвящал другой.
Он был влюблен в свою кузину Марию Кузьмину-Караваеву, которой
сказал слова, потом ставшие двумя строками в одном из лучших его
стихотворений: «Машенька, я никогда не думал, / Что можно так
любить и грустить»; он был влюблен в Елизавету Дмитриеву, которая
известна в русской поэзии как Черубина де Габриак и которая звала
его Гумми; в последнее предвоенное лето был влюблен в Веру Алперс,
а потом в Ларису Рейснер, которой говорил «Леричка»; а еще в Париже
в 1917 году была русская «девушка с газельими глазами», вошедшая в
его стихи как «Синяя звезда». Она предпочла ему американца из
Чикаго. В любви он не был ни ловок, ни легок, ни удачлив, ни
успешен.
Мужество и готовность к смерти были присущи ему задолго до того, как ночью 3 августа 1921 года в его комнату в Доме искусств, расписанную лебедями и лотосами (бывшая ванная купца Елисеева), пришли люди в кожанках и с маузерами.
На войну он пошел добровольцем и рядовым — второй такой случай в
истории русской литературы (первый — Гаршин). Там он «очутился в
окопах, стрелял в немцев из пулемета, они стреляли в меня
<�…>. Из окопов писать может только графоман, настолько все
там не напоминает окопа: стульев нет, с потолка течет, на столе
сидит несколько огромных крыс, которые сердито ворчат, если к ним
подходишь» (письмо января 1917 года). Из немногочисленных
воспоминаний людей, знавших его на фронте, мы знаем о случае, когда
он шел с двумя офицерами вдоль окопа, и по ним дал очередь немецкий
пулемет. Его спутники мгновенно спрыгнули вниз, а он остался
наверху, чтобы продемонстрировать свое мужество и крепкие нервы —
не спеша прикурил сигарету и только потом спрыгнул. Старший по
званию отругал его за позерство.
О последних трех неделях, которые Гумилев провел в общей
камере № 7 тюрьмы на ул. Шпалерная, известно лишь то, что там он
писал стихи, играл в шахматы и читал Гомера. Сведения о расстреле
обрывочны и смутны. Можно считать фактом, что он встретил смерть со
спокойным мужеством — очевидцев нет, но некоторые передавали слова
очевидцев, и это сохранилось. О чем он думал, что вспоминал, ожидая
своей очереди быть убитым? В тот день были расстреляны 58 человек.
Однажды в Африке ему снился сон, что он участвовал в заговоре в
Абиссинии, был приговорен к смерти и казнен палачом; и во сне было
облегчение оттого, что это «хорошо, просто и совсем не больно».
Теперь ему предстояло пережить такое в России и наяву. Тело его
зарыли в яму среди других тел, и могила не найдена.
Алексей Поликовский,
Обозреватель
«Новой»
|
</> |