Из воспоминаний

loyal_fr — 18.09.2025

Послеоперационное

Нас с постелью поместили в просторную однокоечную палату, где для каждой моей вещи нашлось место. У изголовья стояла тумбочка внушительных размеров, рядом — ещё одна, покрупнее, плюс стол. Все поверхности были уставлены медикаментами и перевязочными мелочами: от аккуратных стопочек компрессов для трахеостомы до щипчиков и ампул с физиологическим раствором для ингаляций. Пахло… нет, ничего не пахло, потому что я по-прежнему жила без носа.

Уже в первые часы моего пребывания в палате Алекс научился у медсестры ухаживать за трахеостомой. Ловко отсасывал слизь, скапливавшуюся в горле, дезинфицировал и менял насадки. А я лишь успевала рвать через торчащий из носа шланг. Тошноту вызывало всё: поглаживание Алексом моей руки, мимолетный взгляд в окно и даже самая невинная мысль о круассане.

Ко всем этим удовольствиям добавлялись новые. Мои щёки распухли так, что я внешне напоминала гигантского хомяка. Внутри дела обстояли не лучше: глотать слюну было невозможно. А её у меня производилось столько, что хватило бы открыть собственный завод. Каждые две минуты я сплевывала в салфетки и постепенно превратила прикроватную тумбочку в снежный сугроб из бумажных комочков.

И это было только начало. В пальцах левой руки — той самой, часть которой поместили в рот, — чувствовалось сильное покалывание, хотя шевелить ими удавалось. Если трогала их правой рукой, кожа казалась немой. Похожее чувство было и в левой ноге: оттуда взяли кожный лоскут, чтобы закрыть дефект на руке. Вообще неприятные ощущения тянулись по всему телу, и трудно было понять, где кончается одно, а где начинается другое.

Жар от высокой температуры не отпускал ни на минуту. Казалось, я превратилась в гигантский кипящий чайник без кнопки „выкл“ и всё время просила убавить отопление, хотя оно и так стояло на минимуме.

Но самым жутким оказалось странное ощущение, что мою кровать раскачивают черти, лениво и небрежно, так что я вот-вот свалюсь в бездну. Стоило закрыть глаза — становилось только хуже: зелёные круги вращались по часовой стрелке, и в каждом сидели огромные черные пауки. Всё вокруг крутилось, колыхалось, неистово шевелилось, и главная роль в этом кошмарном цирке доставалась мне. Галлюцинации? Вероятно.

Мне принесли бумагу и ручку, с помощью которых я могла коммуницировать все свои просьбы и пожелания. Однако много писать сил не было. От болей, тошноты и жалости к самой себе хотелось выть. Вспомнив недавнюю вакханалию в палате пробуждения, я вывела одно-единственное:

“Пожалуйста, не бросай меня. Я боюсь, что они меня здесь убьют.”

Алекс заверил, что никуда не уйдет, пока я сама этого не захочу.

Тем временем медсестры ставили мне капельницы с обезболивающим, антибиотиками и физраствором.

Катетер для мочи решили временно оставить, поэтому не нужно было вставать – физически мне это не удавалось. Голова и ноги казались каменными. Я даже сменить позу не могла в кровати, для этого приходилось вызывать помощников. Из-за риска тромбоза на меня натянули специальные длинные чулки.

Так прошли первые сутки после операции. На следующий день в палату вошёл оперировавший меня хирург, очень красивый смуглый мужчина с восточным именем.

“Всё прошло хорошо, но понимаете, тут такое дело…. Ваш рот очень сильно отличался от того, что мы видели на снимках три недели назад. Это была большая опухоль, настоящий зверь”, – сказал он серьезным голосом.

“А что конкретно Вы удалили?” – спросил дежуривший у меня Алекс.

“Мы убрали две третьих основания языка, правую небную дужку - да, опухоль добралась до нёба. Кроме того, пришлось удалить раковые клетки с поверхности надгортанника.”

Похоже, опухоль успела пересечь среднюю линию языка. Сердечное спасибо хирургам за то, что они решились на операцию, а не отправили меня в хоспис. Но потеря части надгортанника лишала перспектив. Вместо надежды на питание через рот приходило ощущение тупика.

“А она сможет глотать при таких вводных?” – поинтересовался Алекс.

“Для этого нужно будет работать с логопедом. Если бы все было безнадежно, мы бы не оперировали. Откройте, пожалуйста, свой рот.”

Открыть рот оказалось отдельным видом спорта: язык продолжал вываливаться наружу, а жевательные мышцы были словно намертво сведены судорогой. Внимательно осмотрев трансплантат, хирург сообщил, что всё в порядке, и ушел, будто речь шла о пустяке.

Сон превратился в редкий дефицит. Носозонд впивался в шею и при лежании казался ещё тяжелее. Я мечтала поскорее избавиться от него, но мне сказали, что это невозможно: он защищал трансплантат от отторжения. Лоскут не должен был контактировать ни с желудочным соком, ни с зубной пастой, ни тем более с едой.

Но не один только зонд мешал сну. По ночам медработники ставили капельницы, проверяли трансплантат, брали кровь на анализы.

Ситуацию усугубляла и соседка по палате, храпевшая не хуже моего родственника с апноэ и весом под двести килограммов. На вторые сутки храпа я, не сомкнув глаз ни на минуту, решилась попросить у дежурной медсестры срочную порцию транквилизаторов. Вместо этого она позвала коллегу, и вдвоём они вывезли кровать с кричавшей: «Я не хочу в другую палату!» соседкой. Меня же оставили наедине с угрызениями совести гигантских размеров — впрочем, ненадолго: вскоре я наконец-то уснула. Утром мне вежливо напомнили, что «здесь ЛОР-отделение, и храпят все».

Вечером того же дня медсестра измельчила и растворила в воде таблетку снотворного, после чего ввела ее в мой желудок через зонд. Хоть какая-то польза от него получилась. А чтобы я не мучилась от боли, добрая медсестра поставила мне капельницу с опиумом. От такой комбинации лекарств я мгновенно окунулась в яркий красочный сон с голубыми черепашками и розовыми зайчиками в жёлтой комнате. Рассматривая с интересом окружающую меня красоту, я вдруг услышала звуки кашля, которые совершенно не вписывались в атмосферу сказочной комнаты.

Я открыла глаза. Соседка по комнате, уже другая — с храпевшей мы распрощались навсегда еще предыдущей ночью, громко кашляла. Почему-то стало смешно. В надежде вернуться к зайчикам я достала беруши, сверху на них нацепила наушники с Моцартом и погрузилась в чудесный мир. Классическая музыка замечательно аккомпанировала мои необычные сны, делающие меня намного счастливее. С тех пор самым моим любимым моментом каждого дня стало вечернее засыпание, и я его безумно ждала.

Утром, смеясь, я рассказала соседке по палате, как шикарно её кашель вписался в мой сон. Она смутилась и к вечеру добилась, чтобы ей назначили лекарство — слабый опиоид. Вообще, с этой соседкой мне повезло. Швейцарка по имени Сильвия, 30 лет, архитектор. Такая, какими я и знала немецкоязычных швейцарцев: милая, воспитанная, тихая, “пожалуйста”, “спасибо”, спокойная. Одним словом — адекватная. С Сильвией я общалась по телефону, набирая сообщения медленно, правой рукой, но этого было достаточно для того, чтобы подружиться.

На этом маленькие радости дня не закончились. Вскоре ко мне в больницу заскочила знакомая. Она привезла пару книг и мягкие носки. Увы, мои ноги помещались только в противотромбозные гольфы, а сосредоточиться на чтении было невозможно. Книги остались лежать на тумбочке, носки — в пакете, а вот чувство, что обо мне помнят, оказалось действеннее любого лекарства.

Оставить комментарий

Популярные посты:

macrinus

Как заказать модульную кухню в Санкт-Петербурге: полное руководство

• Ранее
• Архив