Игра слов

rezoner — 26.03.2010 (по мотивам одной беседы)

Меерович любил свой кабинет.

Кроме стола с экраном, заваленного распечатанными статьями, папками с проектами, листочками с расчетами, полузасохшими ручками и стаканчиками с недопитым кофе; кроме пары шкафов с журналами и книгами, от учебников еще из университета, на русском, до последних монографий; кроме двух продавленных кресел для коллег - был еще один предмет, который Меерович любил почему-то нежнее всего. Белая доска, которую упорный язык-консерватор называл blackboard.

Меерович, как всякий выпускник советского университета, конечно, помнил эти тоскливые доски из линолеума. До сих пор в пальцах жило это ощущение - мел, неровно крошащийся и вдруг соскальзывающий с доски, когда в корявом белом бруске попадалась мелкая ракушка. Сухие пергаментные ладони к концу лекции, воняющие мокрой тряпкой. Пиджак в белых пятнах.

- Наверное, я эстет? - задумчиво спросил Меерович, и сам же ответил себе цитатой из "Швейка": - Эти знатные баре...

Эстет ли, нет, но он любил упругое скольжение маркера по белой поверхности, легкий запах ацетона ("Может, я токсикоман?"), тонкие четкие линии. Формула, выписанная на доске, казалась убедительнее, чем начерканная на бумаге. Конечно, когда из принтера выползала белая страница с мелкими черными символами, это было особое ощущение, завершенности и слегка религиозного восторга. Но до принтера он допускал только уже выверенное, а пока размышлял, любил расхаживать вдоль ослепительной доски, играя маркером, и записывать вычисления.

Конечно, привлекало и то, что неверное можно было стереть аккуратным брусочком с мягкой мохнатой гранью, и мир будто откатывался назад, как в компьютерной игре. Меерович стирал даже левую часть уравнения, чтобы действительно начинать с белого листа. Никогда эта метафора не казалась ему такой очевидной и весомой, как в этот момент. Заодно и знак интеграла можно было выписать тщательнее - он сохранил детское уважение к этой завитушке, и всякий раз, завершая петельку снизу и расставляя пределы, ощущал какой-то покой, как будто отдавал мысль в руки профессионала.

А если заходили коллеги, затевался спор, когда непоспешный, когда раздраженный, и доску тогда покрывали горячечные выплески. Меерович вручал каждому маркер своего цвета, и потом словно со стороны, глазом ребенка, смотрел, как красный теснит и окружает зеленый, и вдруг небесно-синий врезается и ставит точку, оставляя разбитых и обескураженных противников, остывшие и ненужные выкладки.

Одна беда была с этой доской: как аккуратно ни вытирал ее Меерович, как ни просил аспирантов стирать свои записи, постепенно доска тускнела и покрывалась слабыми, почти не видными следами отгремевших боев. Почти посредине виднелись остатки торжествующей записи - это друг Хоггард из Кембриджа, Англия, вывел наконец свое уравнение несмываемым маркером, схвативши его со стола. Несмываемый – это уж слишком сильно сказано, лучше было бы его назвать «плохо смываемый».

Меерович даже притаскивал мокрые салфетки и тряпки, брызгал жидкостями, от которых оконное стекло становилось скрипучим и болезненно сияющим - ничего не помогало. Следы накапливались, и он даже подумывал - не заказать ли новую доску? Но воспитанный в разумной скупости университета, не решался взять да и выкинуть три сотни на новую доску, плюс два часа работы единственного плотника на департамент, невыносимо медлительного, но со всех сторон прикрытого профсоюзным щитом.

И в этот вечер Меерович сидел, бездумно глядя на доску. Семестр заканчивался, студенты на сегодня разошлись, в голову не лезло ничего, кроме какой-то ерунды. Солнце, уже краснеющее, било через жалюзи сбоку над доску. «Домой пора», думал он, скользя взглядом по доске, когда вдруг что-то привлекло его внимание, и он забеспокоился и даже встрепенулся.

Следы былых баталий, как он их называл про себя в шутку, определенно лежали неслучайно. Он все еще не понимал, скользил взглядом слева направо, но ничего не складывалось.

«Что же это такое? Определенно, знаки. Буквы?» - и снова пробегал глазами две строки. Верно, да, две строки, но...

Тут наконец кликнуло в голове: не слева направо! Справа налево, вот же оно. Иврит, пламенные буквы. Все мгновенно, сделав неуловимое движение внутри мозга, перестроилось, не тронувшись с места, и встало в четком и стройном, осмысленном ордере.

Только иврита он не знал. Дедушка-раввин, пристукнутый советской властью, как гвоздь, по самую шляпку, не сумел настоять и научить его.

Меерович тряхнул головой, боязливо закрыл глаза, хотел досчитать до десяти, но не выдержал, открыл на счет три, и благодарность плеснула внутри: все было так же четко и на месте. Он рывком встал и вышел в коридор, хотелось пройтись.


– Es tarde, se?or, – раздался мягкий голос за спиной. "Мексиканец, Диего Ривера наш", - подумал Меерович, сделал на лице вежливую улыбку и обернулся. Уборщик стоял у стены, неподвижный, с ведром и шваброй, а почему-то казалось, с автоматом. Не зря вспоминался герой Джека Лондона: непонятно, что горело у него в глазах. Меерович, по старой привычке, чувствовал какой-то стыд перед мексиканцем - он-то сидит в своем офисе, думает, а парень работает с утра до ночи на грязной и тяжелой работе.

- Да, и правда поздно, - он зашел в офис, подхватил портфель, бросил на доску последний взгляд и вышел мимо вежливо посторонившегося Диего. – Buenas noches, - попрощался Меерович и неловко кивнул.

Завтра надо зайти в соседний корпус, к Менахему, гебраисту. Что это за слова, откуда взялись? Сколько же случайностей в нашей жизни, просто забавно.


**********


Наутро он открыл дверь в офис и долго в отупении смотрел на доску, снова белую и сияющую непорочно и стыдливо. Выскочил в коридор и наткнулся на Диего.

- Что ж ты сделал? - Диего не понимал, смотрел испуганно. Меерович устыдился, спросил спокойнее: - Ты вымыл ее? - показал жестом, прибавил: - Вот! - и указал на мерцающую слабо доску.

Диего улыбнулся до ушей:

- Да, сеньор. Мне прислали специальную жидкость.

- А... да. Специальную жидкость... Спасибо, большое спасибо, - и Меерович, покраснев кончиками ушей, залез в карман, вытащил пару долларов, всунул Диего в руку.

- Не за что! - Диего улыбнулся еще шире, бережно расправил бумажки и убрал в грудной карман. - Что еще я могу сделать?

- Спасибо, больше ничего, - Меерович продолжал стоять, потом развернулся и побрел к себе. Вот ведь идиотизм, подумал он. Ладно, пора делами заняться.


*********


- Диего, ты все сделал как надо, - сидевший в полутьме сделал мягкий округлый жест ладонью. - Верни мне остаток жидкости, - рука протянулась, Диего вытащил из кармана пузырек, вложил в руку, очередной раз подивившись, какая же она холодная.

- Я должен теперь тебе объяснить кое-что. Ты заканчиваешь третий год послушания в ордене чистильщиков, - говоривший встал, не выходя из темноты, мягко прошелся вправо-влево. - Бог, в своей неизреченной милости, посылает людям знаки. А мы должны решать, кто достоин их, а кто нет. Мы, и только мы.

- Если человек - а он слаб - не видит знаков Бога, или не торопится их прочесть, мы должны стереть их. Слабый и нечуткий человек не сумеет употребить их на благо. Ты еще пока не знешь, что такое благо, но ты дорастешь до этого. Иди, да пребудет с тобой Всевышний. Отдохни три дня, и молись.

Диего низко склонился, замер на секунду, потом распрямился и, пятясь вышел из комнаты. Прошел через две двери, спустился по лестнице, сел в старенькую "Мазду".

Три дня! А теперь домой. Ведь там лежит бумажка со срисованными буквами. Надо разобраться. Время есть.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив