и немножко нервно

n_dank — 19.07.2022 Из личной переписки. Впечатление о книге Д. Быкова «Тринадцатый апостол. Маяковский...». Не дочитала, каюсь, но начала записывать впечатления от прочитанного.

Начала читать. Материал подробный (то есть: вникал-изучал-старался), но местами надуманно-фантазийный что ли. И фантазии эти нехороши. Начало — описание реальной человеческой трагедии — больше похоже на какой-то фильм с Раневской в роли разнобразных тёток, в духе булгаковского эпопичного местечкового МАССОЛИТа. Какой бы Быков идеологии ни придерживался, но описывать прощание с Маяковским настолько кощунственно недопустимо, нет у него на то ни прав, ни тайных знаний. Противопоставляет людей, пришедших проститься с поэтом, и Советы, попутно вытирая ноги о толпу, приписывая ей свои глумливые домыслы. Словно камера выхватывает колоритных персонажей и считывает мысли:
«Застрелился главный «их» поэт и рупор, причем от разочарования в «них» же. Плюс любовная интрига. Ужасно интересно.»

Конечно-конечно, все эти бесконечные выстроившиеся в очередях тысячи пришли вовсе не для того, чтобы проститься с любимым поэтом, нет, лишь развеять скуку и посмаковать сплетни, ведь «тогдашняя жизнь была бедна новостями». Старается уверить, что лишь праздное любопытство движет толпой, и на душегуба посмотреть выстроилась бы неменьшая очередь. Фу!

Почитала дневниковые записи Михаила Презента, в том числе и о самоубийстве Маяковского, быковских странных фантазий там нет, но позаимствовал «образы» и «факты» Быков, надо полагать, оттуда. Должна стоять цифирь со ссылками, но ссылок не наблюдается. Точнее, имя Презента упоминается в коротенькой фразе про дневник, но события подаются как бы от лица автора книги, таким вот своеобразным образом обобщившего материал. При этом тут же в тексте УСТНЫЕ мемуары домработницы Прасковьи Кочетовой Быков закавычивает. Читаю, но мой внутренний фактологический аскетизм противится быковской фантазёрской вальяжности.

«Такого ажиотажа никто не ожидал. Луэлла вспоминает, что не видела столько людей ни на одной демонстрации. Говорили, впрочем, что Маяковский тут ни при чем: агент «Арбузов» зафиксировал мнение, что если бы выставили гроб серийного убийцы Комарова, который с 1921 по 1923 год угробил больше тридцати человек, причем суммарная выручка составила порядка 30 долларов на тогдашние деньги, — пришло бы не меньше. Все просто: тогдашняя жизнь была бедна новостями, о большинстве событий узнавали по слухам, а тут — сенсация. Застрелился главный «их» поэт и рупор, причем от разочарования в «них» же. Плюс любовная интрига. Ужасно интересно. Чувство у большинства было двоякое: с одной стороны — любопытство и даже уважение. Нашелся один, который дал всем понять, что так дальше жить нельзя. А с другой стороны — все-таки злорадство: как весну человечества... рожденную в трудах и в бою... кто не с нами, тот против нас... И пожалуйста — застрелился.
Сам же первый показал, что ничего у них не вышло. За рубежом, среди эмигрантов, господствовали те же ощущения, и не сказать, чтобы второе преобладало. Но вообще аналогия точная. На серийного убийцу пришли бы смотреть по той же причине: подспудное хлестануло наружу. Ненависть и страх зрели, как гнойник, и ненависть была замешена на страхе. Маяковский сделал то, что хотелось сделать всем. Точнее, он это совместил. Выстрелил — потому что сколько можно терпеть? — и умер, потому что винить, в общем, некого. Только себя. Сами, все сами.»

Д.Б. предлагает читателям мнение агента Арбузова, без всяких сомнений, ценное. И всё? Единственный персонифицированный образ в день прощания с поэтом — агент Арбузов. Откуда вся эта фантасмагорическая писанина про чувства большинства? Не про Пастернака же писать, который называл поэму «Во весь голос» бессмертной и читал её со слезами на глазах на похоронах Маяковского. Нет этого в книге Д.Б. Слухи, сплетни, домыслы, оценочные суждения — всё, что угодно, но ни строчки, способной вызвать у читателя чувство сопереживания, чувство утраты, ведь речь о прощании с великим поэтом.




Что удивило, так это рассказ об учениках. Эта тема для меня совершенно новая. У художников ученики — понимаю, у философов (в смысле, продолжатели, последователи), у музыкантов (если речь о технике и т. п.), у поэтов — не понимаю, услышать внутреннюю музыку другому человеку невозможно, чувствами такими человек не обладает ныне. Стихосложению можно учиться и научиться, но нельзя быть учеником великого поэта, так сказать, наследователем музы. Муза поэта покидает этот мир вместе с его душой, ровно на той недописанной строке, на которой остановилась рука. О каких учениках вообще может идти речь?* О подражателях, о пародистах, о единомышленниках, о почитателях, но об учениках в таком ключе? Ты вслушайся только в этот быковский пассаж о Семене Кирсанове как ученике:
«Но Кирсанов, в сущности, очень нормальный человек. Может, потому у него и не получилась поэма о пятилетке, которую он взялся продолжать** за Маяковского»
Очень нормальный Кирсанов явно противопоставляется Маяковскому. Такое ощущение, что Быков презирает Маяковского, может быть даже ненавидит, высказать напрямую нельзя, но это между строк читается. И далее хвалит этого неведомого мне Кирсанова: «Человек он был изобретательный и сентиментальный, гораздо более разнообразный, чем Маяковский, и гораздо менее радикальный». В чем гораздо более / гораздо менее? За данными характеристиками ничего не стоит. Очередной  мелкий авторский «укус», принижение что ли таланта Маяковского.  К сожалению, нельзя сказать, что данные высказывания вырваны мною из контекста.

**(со ссылкой на Пастернака) в бессодержательности, конъюнктурности в политике и однообразии в лирике и т. д. Непонятно, зачем браться за тему, коли претит и выбешивает (я полагала, что Быков чуть в большей степени литератор). В главе про Маяковского-невротика, он выступает ещё и как специалист по психиатрии и фобиям. Добрая сотня страниц прочитана — и ни одного доброго слова, так чтоб от сердца, так, чтоб слезы на глаза.

«Парадокс Маяковского состоит в том, что мы отлично понимаем его пороки — бессодержательность, на которую вполне справедливо указал еще Пастернак, противоречия, конъюнктурность в политике и однообразие в лирике, — а все-таки думаем о нем по большей части с симпатией, иногда с уважением, почти всегда с состраданием. А главное — нам бывает приятно его читать и повторять его цитаты, превратившиеся во фразеологизмы не только благодаря газетным заголовкам, но и благодаря своей мнемонической притягательности. Риторика его убедительна, чего там. Можно не принимать и даже ненавидеть Маяковского — и все равно повторять: «Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп», или «Вот вам, товарищи, мое стило — и можете писать сами».»
Какие странные цитаты из Маяковского, разве эти слова у всех на устах, разве эти строки не устают повторять?





Хвалит ли Быков Маяковского? Как без похвалы: «стихи великого рекламщика». «Маяковский — поэт вывесок и поэт-вывеска. И это очень эффектно в обоих случаях. Правда, он тут не первый: первый, как почти во всем, Блок. «Чуть золотится крендель булочной» — из этого (1906) выросли все вывески Маяковского.»
Серьёзно? Ладно бы он действительно Блока с Маяковским сравнивал, аргументация там, тематические параллели просматриваемые, так ведь нет, вот что удивительно, силлабалаболит с глубокомысленным видом и всё. Характеристики у господина Быкова больше напоминают ругательства. Бывает, что похвалой крепко припечатывают, в сердцах, на эмоциях, в диалогах для художественности, тут совершенно на пустом месте, типа, давно хотел сказать. К примеру, об Ахматовой: «не стеснялась буквально визжать в стихах от ревности, признаваться даже в похоти». В книге Быкова совершенно неуместны эти строки, к Маяковскому никаким образом это мнение Быкова о стихах Ахматовой не относится, на грани искреннего эксгибиционизма вовсе не Ахматова, а сам Быков:
«Ахматова — единственная из всех — сумела написать «Реквием» в тридцатые, тогда, когда все происходило: почему? Потому что позиция униженности, поражения, признание в том, что тебя растоптали, — это было у нее всегда, она никогда не стеснялась назвать себя разлюбленной, не стеснялась буквально визжать в стихах от ревности, признаваться даже в похоти («А бешеная кровь меня к тебе вела сужденной всем единственной дорогой»). Потому и смогла сказать — «Вместе с вами я в ногах валялась у кровавой куклы палача»: эти две строчки стоят всей вольной русской поэзии XX века. И Маяковский признавался — и в похоти («Мария! Дай!» — Чуковский утверждал, что эту формулу вместо литературного «отдайся» подсказал ему он), и в проигрыше, и в опустошенности: кто бы так — из мужчин! — о себе сказал — «Любит? Не любит? Я руки ломаю и пальцы разбрасываю разломавши». И во всем этом — не только предельная искренность на грани эксгибиционизма, но еще и эстрада, вывеска; страшно сказать — реклама. И у Ахматовой вывеска — тоже существеннейшая часть городского пейзажа...»
Ну, вот зачем я это читаю...

А это?
«Поэтому его судьбой — не слишком богатой событиями, — фонографией, фильмографией, иконографией занимались тысячи. В результате выстроилась схема: до революции истериковал, кричал сплошное «долой», был несчастлив в любви, имел гнилые зубы. После революции зубы вставил новые, кусал ими врагов советской власти, в любви был по-прежнему несчастен, но писать об этом уже избегал, дабы жалобами не скомпрометировать утопию. Эту схему невозможно опровергнуть, можно только обставить деталями и уточнениями.»

А-а, так он в великие записался, потому что другие-то все разъехались, ну, тоже версия:
«К 1924 году положение Маяковского в русской поэзии двусмысленно: сильнейшие конкуренты умерли, убиты или уехали, равняться не с кем, а сам он прочно записан критикой в агитпоэты...»





Маяковский по Быкову (хм, этакий человек-пароход, где же, где же я это слышала):
«И все маяковедение тридцатых-сороковых было такое — за ничтожным исключением: на Маяковском плавали, как ракушки, приставшие к днищу парохода. На большее не претендовали. Но и не комплексовали особо. Он был орудием борьбы и превратился в орудие выживания.»




Однако, о хорошем. Понравился, к примеру, цитируемый Равич, вот за эту цитату Быкову спасибо, сама бы я до стихов Равича никогда не добралась:
А в тумане пегом и диком,
Где глохнет ветровый свист,
Стоит Петька Великий,
Безработный кавалерист.
Понравились пара абзацев про голос Маяковского, но стиль настолько не вяжется с прочитанным выше, что засомневалась в авторстве («стихи Маяковского написаны басом»). Очень быстро тема снова превращается в нагромождение имён и совершенно не имеющих никакого отношения к Маяковскому цитат. Хотя цитирование дневниковых воспоминаний представляет общепознавательный интерес, к примеру, про «Атлантиду» Бенуа от Риты Райт. Быкова за цитаты хвалить все-таки как-то стрёмно (сначала объясните мне, к чему эти цитаты приведены в этой книге), а Рита молодец(!):
«Я читала, отрывая прочитанные страницы и просовывая в щелку закрытой от сквозняков двери. Так мы постепенно распотрошили всю книжку.»




История про «Пейте какао Ван-Гутена!» — и делее душераздирающий рассказ про схваченного в плен английского офицера, как реклама на эшафоте. Есть такая известная марка: Van Houten Cacao. Coenraad Johannes van Houten считается изобретателем какао-порошка. Надо полагать, Маяковский какао это пробовал, чередование букв в названии обычное дело, что для переводов с немецкого, что с голландского. Зачем притягивать рекламу на эшафоте к реально популярному какао, да еще и приписывать Маяковскому какие-то эшафотные мыслишки, совершенно непонятно. Толком непонятно, у кого Быков эту историю позаимствовал:
«Зачем мы так подробно это рассказываем? Да ведь это и есть его среда, главная тема, легенда его жизни: реклама на эшафоте. Лучшего символа не найти, он и застрелился, как мы помним, в бабочке. Автор самых трагических и бунтарских поэм был гением советской рекламы...» Опять это многозначительное «мы»...
Изо всех сил пытается оправдать высокопарно заявленное во первых строках:
«Получилось так, что выстрел Маяковского — главное его литературное свершение.»
Так бы ему (Быкову) хотелось. Впрочем, это самое начало книги, запоминаются же последние фразы, до них мне ещё далеко. Пока мнение не сложилось, но отдельные моменты провоцируют всплески моего негодования, которые я до тебя донесла. Прошу прощения.





Инсинуации какие-то про «через год забыт» для человека, получившего образование в 1970-80-е, просто неприличны. Современники-завистники-злопыхатели могли себе «пузико с языком почесывать», но когда «издалека виднее» писательствовать подобное Про учеников. С недоумением. После перечисления Б-ым учеников Маяковского, захотелось почитать имена учеников Пушкина. Отстала я от стремительно меняющейся литературной реальности. И вот оно! Нашла в википедии статью: «Ученики Александра Пушкина».
7 страниц, 7 великих имён. Приведу, пожалуй, два:
— советский артист балета Юрий Соловьёв (1940—1977)
— советский, британский и французский артист балета Рудольф Хаметович Нуреев (1938—1993)
Тут я всё-таки поняла, что речь о балетном педагоге Александре Ивановиче Пушкине.
Нынче в ученики к Александру Сергеевичу записан не только Лермонтов, но и Гоголь, и Достоевский, и Толстой, и Бродский. Что-то я перестала понимать смысл слова  «ученик» в данном контексте.


N.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив