Главное в человеке -4

bydylai — 05.02.2014 Помню, излеживался в больнице по причинам немощности обязательного медицинского страхования.
Однажды к нам в палату завезли эффективного менеджера.Вернее было так: сначала в палате появились провода, потом – ворох разномастных коммуникационных устройств, затем приковылял сам больной.
- Нет, ну а что вы хотели, - успокоил себя лечащий врач. – Деловой человек сегодня, это не только простатит, язва желудка и ранний инсульт, но и десять килограммов высокотехничного железа на любое из его перемещений.

Менеджер отрешенно улегся в жесткую больничную койку и схватился за макбук, а я принялся думать,- как понять, не занялся ли он прилюдно менеджментом и не пора ли, приличия ради, хотя бы отвернуться.
- Современная медицина натурально способна творить чудеса, - отложив макбук, заявил менеджер. – Жалко, что в основном на стадии диагностики и большей частью в области преступной халатности, но все же. Вот, например, я. Приехал в ваш чортов город. Заболело. Вызвал скорую, - говорят, - о, да у вас инфаркт! Срочно, срочно в реанимацию!
Завозят. Кладут. Подключают к приборам, - а что вы, говорят, тут у нас делаете? У вас остеохондроз. Срочно, срочно из реанимации!
И так, представьте себя, два раза.
- Человецы, сочувствую я, есть слабость суть усилий. Взять хотя бы нашего доктора. Говорят, раньше он каждый утренний обход пациентов начинал с фразы: на небе только и разговоров, что о море.
А за ним тревожно семенила заведующая отделением, крича, -Николай Васильевич, да что же вы творите, перестаньте пугать больных!
- Так дайте мне уже отпуск, - отругивался он. – На море третий год хочу.
Дальнейшая перебранка обычно деликатно продолжалась в ординаторской.
- Удивительно, - кричал доктор. – лекарства – одни и те же. Схемы лечений – идентичны. Но у меня больные выздоравливают, а у вас – умирают. И что происходит, мне, врачу, у которого выздоравливают, не дают отпуска, а этих, с умирающими пациентами, то и дело в отпуска отправляют. Ловко это придумано – награждать работой за успехи в труде!
- Ага. – ответил менеджер. Задумался. В задумчивости схватился за какое-то свое техническое приспособление, но отставил его в сторону. - Значит – так, меня зовут Василий Сергеевич. Но я попросил бы этим не злоупотреблять.

С одного из вечерних перекуров Василий Сергеевич вернулся слегка потерянным.
- Слушай, - говорит он. – Там, на лесенке, где курим, стоит какой-то мужик. Ну, такой, из простых, понимаешь?
- Да как же не понять, - киваю. – Из простых - это значит из таких - не из сложных, значит.
- Я не о том! – обозлился менеджер. – Вот ты, ты тут лежишь и ходишь весь в спортивных штанах, футболке и тапочках. Я – такой же. Все такие же. Но по нам видно, что это ситуационное, наносное, вынужденное. А он - несвежий какой-то, но предельно естественный. Видно по нему, что если выпишут, то так и пойдет в чем есть и ходить будет, пока снова не загремит. Так вот, он мне говорит, - братишка, давай жахнем! А-то вечер такой, - вот эти вот лужи, все вот это вот, жалко такому вечеру пропадать. А они сейчас голодные, поди. Ждут меня, кого же им еще ждать.
И достает стакан, плещет в него из какой-то доисторической чекушки, и выжидательно смотрит на меня.
- Вы с ума сошли, - говорю ему я. – Как можно – пить? Во-первых, я вообще не пью. Во-вторых, здесь кардиология, храм релаксации недужных сердец: пить никак нельзя. А кто ждут-то, спрашиваю, кто?
- Известно кто, - раздраженно отвечает тот. – Свиньи ждут. Выпивает стакан и уходит.
- Так что же ты всполошился, Василий Сергеевич? - спрашиваю.
- Да так, - говорит он, хватаясь за свои железки. - Не понимаю я этого всего. Вечер у него пропадает. Свиньи. Чудно.
- Да чтоб ты вообще понимал, Василий Сергеевич, - говорю ему я. – Ты лежишь третий день, а обмолвился со всеми нами двумя словами. Ты, порождение свального греха индекса доуджонса , пороков алена-карра и имиджевой стратегии стива джобса, что ты вообще можешь понимать?

Вернее, как говорю, молчу, глядя на тонущее в нравственном законе звездного неба здание кожно-венерического диспансера.Вечер, очевидно, пропал: пришла ночь, и время пропадать ей.

- Так ты послушай, - спустя несколько дней, снова волнуется менеджер Василий Сергеевич. – Я опять ходил курить, а там снова этот. Ну, со свиньями.Говорит, ждут они его. Говорит, вышел из дома, к сараям, свиньям дать, потом бац. Еду в скорой. Вместо милых, улыбчивых свиных лиц – угрюмое санитарское рыло. А они там, говорит он, теперь в сарае сидят, хрюкают, и ни одна блядь их не покормит. Потому что одна эта блядь уже месяц как уехала с залихватским дальнобойщиком в геленджик. А свиньи, свиньи – они через то страдают, им есть нужно.
- Нет, - говорю, - Василий Сергеевич, это ты послушай. Вся эта история не приводит меня в трепет, но напоминает безудержный бред сумасшедшего. Вот, например, как-то раз лежал я в дурдоме и был с нами армянский юноша, естественно – Ашот…
- Причем тут какой-то Ашот, - возмутился Василий Сергеевич. – Я просто не понимаю. Вот смотри, он там сидит, чуть ли не рыдает. Я у него спрашиваю, так ты, мужчина, видимо, любишь этих своих свиней.
- Люблю, - говорит он, - наливая еще. Как их не любить.
- Ага, ага, - выпивая, закуриваю. – Вот ты их любишь, а потом станешь их резать. Притом, я так понимаю, станешь резать сам?
- Стану, конечно, как не резать, - соглашается он. – Куда без того.
И снова наливает, понимаешь? И любит, и режет, и в голове у него, похоже, ничего кроме этих самых свиней нет. Не сходится что-то.

Три года прошло после больницы, только вчера, проснувшись заполошно среди ночи за восемьсот километров от дома, подумал, быть может- не свиней он любил, но свою доболезную жизнь? Какую знал, такую любил?

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив