Ещё один рассказ

anatbel — 30.06.2023 Не так давно писал я о том, что с некоторых пор начала посещать меня  безымянная Муза, подстрекавшая к написанию уже не стихов, но прозы.
Блоги и научные статьи и книжки, понятно, не в счет.

В итоге написал я два весёлых рассказа, объединенные общим персонажем (персонаж хоть и не главный, но колоритный -- может, позже напишу о нем еще). Один рассказ ("Телесное воздействие") послал я на соискание премии им. Тэффи -- как ни странно, он выиграл первый приз -- и опубликовал в этом блоге.
Кто не читал -- прочтите сначала его, без него второй менее понятен.

Теперь вашему вниманию предлагается второй из них, он несколько о другом, но может считаться своеобразным продолжением первого.


Со школьных лет Саша Птушкин очень трепетно относился к наследию своего великого тёзки и почти однофамильца.

Приятели числили его фанатом, но он это глупое слово отвергал, полагая, что оно применимо разве что к бездумным поклонникам какого-нибудь "Зенита" или, прости господи, "Ливерпуля", но уж никак не уместно по отношению к почитателям великого поэта. Ещё в восьмом классе Саша изрядно потряс оболтусов-одноклассников, продекламировав наизусть на уроке три первые главы "Евгения Онегина", – он бы и дальше шпарил, да звонок помешал.

Окончив школу и пединститут, Саша стал учителем словесности и смог отдаться своей страсти полностью. Теперь он мог на память цитировать целыми страницами вересаевский "Пушкин в жизни", знал мельчайшие подробности биографии поэта, водил своих школьников на экскурсии по дому, где Пушкин жил на Арбате, и по домику дяди поэта Василия Львовича на Разгуляе, а в день рождения поэта – шестого июня – приводил их к месту рождения Пушкина в Немецкой слободе и, стоя у бюстика юного Пушкина, нараспев читал им то "Руслана и Людмилу", то "Домик в Коломне", а то и "Графа Нулина", в школьную программу не входившего.

Дети его, кстати, любили, хоть и считали чудаком, слушали хорошо и в шутку интересовались, откуда появилась буква Т в его фамилии и не пора ли её наконец убрать и придать фамилии правильную форму – Пушкин; но он шуток на эту тему не воспринимал вовсе и всерьёз пояснял, что это, мол, было бы нескромно, тем более что сам стихи писать не умеет – куда уж ему до гения!

День рождения нашего всего Саша почитал за главный праздник в году, идею объявить его Днём русского языка принял с восторгом и регулярно предлагал именно в этот день проводить выпускные школьные экзамены по литературе, причём темы для сочинений брать исключительно по произведениям Пушкина. А вот две другие даты справедливо полагал чёрными днями календаря и эти дни бывал хмур и пасмурен – вплоть до того, что старался отменить занятия, ссылаясь на нервное недомогание.

Одной из них была дата пушкинского венчания – 2 марта (18 февраля по старому стилю) – в этот день в 1831 году поэт вступил в брак с Натальей Гончаровой, которую Саша считал скверной и ветреной дамочкой и открыто называл причиной всех последующих бед в жизни Пушкина и косвенной (а то и прямой) виновницей его гибели.

Брак с самого начала устраивался как-то через пень-колоду, да и мамаша невесты всё время строила какие-то козни. Трижды Пушкин сватался к Наталье Николаевне и получал от её матери отказ – в третий раз она уже почти согласилась, но посетовала, что нет денег на приданое, а бесприданницей она её не отдаст. Пушкин был вовсе не богат, но ради своей любви заложил имение Болдино и передал будущей тёщеньке одиннадцать тысяч рублей – вроде как в долг, но ни рубля тёща ему не вернула... А он даже свадебного костюма себе не справил, чтобы не тратиться, венчался во фраке с чужого плеча...

В храме тоже всё пошло не так. Сначала жених случайно смахнул Евангелие на пол, потом уронил колечко. Шафер, державший венец над его головой, утомился и передал его другому, чего делать никак нельзя. Свеча в руке Пушкина вдруг внезапно погасла – он был очень расстроен и пробормотал по-французски: "Какие дурные предзнаменования..."
В общем, было отчего Пушкину задуматься о своей дальнейшей жизни. И есть отчего эту дату поклоннику Пушкина красным цветом в календаре не отмечать. Вроде бы начало весны, а на деле не пойми чего.

Ещё чернее была другая дата – 8 февраля (27 января) 1837 года – страшный день смертельной дуэли, которую Саша считал следствием ветрености глупой кокетки-супруги, фактически толкнувшей поэта к барьеру. Была ли она ему в действительности неверна или нет – это Сашу вообще не интересовало: честь приходится защищать в любом случае, повод был дан.
Если отменить уроки в этот день не удавалось, Саша приходил в траурно-чёрном костюме, с чёрной искусственной розой в петличке и выбирал для обсуждения самые мрачные пушкинские произведения – "Маленькие трагедии", – после чего обычно шёл в кафе "Пушкин" и мрачно пил водку, заказывая в качестве закуски мочёную морошку – последнее желание умиравшего поэта. Её, конечно, в меню никогда не бывало, взамен Саше приносили черемшу и огурцы, но ему уже было всё равно.

И вот, в один из таких мрачных траурных дней свободных столиков в кафе не оказалось, да и вообще со свободными местами было напряжённо, и официант предложил Саше подсесть к одиноко сидевшему за небольшим угловым столиком лысоватому дедку, мирно потягивавшему коньячок под какой-то салатик. Дедок не возражал, приветливо улыбнулся, сообщил, что вдвоём-то оно и веселей; но услышав Сашин заказ, удивился и спросил, с чего бы это.
Морошки так и так не было – отчего ж не объяснить. Саша и объяснил, да с такой тоскливой горечью в голосе, что собеседник проникся и тоже явно загрустил, полез за платком и прочувствованно процитировал что-то пушкинское, печальное и уместное, закончив грустной фразой о том, что все мы смертны, но вот беда, что смертны так рано и так не вовремя.

– Для Пушкина любой срок был бы слишком рано и не вовремя, – вздохнул Саша. – Я порой думаю: эх, попасть бы туда хоть на минутку – я бы эту тварь Дантеса в порошок стёр, только бы его и видели! Ничего б не пожалел!
– Хм... – кашлянул дед, – только бы и видели, мда... – и вдруг нараспев выдал нечто совсем другое, из Маяковского:

– Сами-то женаты?
– Да нет, – пожал плечами Саша, – как-то пока не сложилось, – и, спохватившись, представился: – кстати, меня тоже Александр зовут. Но не Сергеич. Просто Саша, Саша Птушкин.
– Ого! Почти Пушкин! – дедок улыбнулся и тоже назвался, но как-то неразборчиво. Ещё подумал, что-то прикинул в уме, поколебался:
– Ничего бы, гришь, не пожалел бы? Ладно. Может, и есть способ... В общем, завтра часиков в восемь сюда и подходи.
Никакого значения Саша этому трёпу не придал, однако всё же подошёл. Дедок ждал его прямо в дверях.
– Однако опаздываешь... Ладно, идём, есть тут один...
– Что за человек?
– Да он, в общем... Ладно, не отставай.

Прошли переулками километра полтора, уже стемнело, указателей Саша не различал и положился на провожатого. Наконец, в каком-то дворе обнаружилась солидная дверь, за ней спуск в освещённый красноватым светом подвал, ещё одна дверь с домофоном, в который провожатый что-то прошептал, – дверь открылась, за ней был обширный зал какого-то офиса. Пожилая секретарша за стойкой кивнула – их явно ждали – и показала на неприметную дверь в дальнем углу. За ней обнаружился кабинет, мощный стол и при нём субтильный мужичок в костюме и почему-то в шляпе. Он вяло кивнул, приветствуя гостей, но не встал и руки не подал, лишь положил перед ними визитку. На чёрном фоне алел чёткий курсив:

"Странное имя", – подумал было Саша, но Анчутий сразу взял быка за рога:
– Так. Александр Птушкин. Сильно обеспокоен трагической гибелью поэта Пушкина.
– Да, – настороженно ответил Саша. – И что?
– И готов на всё, лишь бы ему помочь? – Саша молча кивнул, и директор перевёл взгляд на его спутника: – А я всё думал, помнишь ли ты про наш уговор, приведёшь ли кого...
– Ну, вот и привёл...

Директор снова повернулся к Саше:
– Способ помочь тебе есть, вот только обойдётся недёшево. – И, не давая ничего сказать в ответ, отрубил: – И деньгами не расплатишься, за чужую жизнь плата другая...
– Да я и жизни не пожалею!
– Хм. Боюсь, и этого маловато будет... – директор почесал затылок, сняв шляпу, – под ней вдруг открылся крепенький красноватый рожок. Саша опешил:
– Так это...
– Именно, именно. Что там с твоим Пушкиным?
– Дуэль из-за ветрености его жены Натальи. Был ранен, через двое суток умер.

– Вот смотри, что можно сделать. Вычислишь точную дату и время до минуты. За десять минут до этой минуты поместим тебя в тело...
– Пушкина?
– Да вот ещё! Что ты в его-то теле сделаешь? Сбежишь с места дуэли? Не-ет, выбери кого-то другого, кто там будет, – он вмешается, дуэль не состоится. Как – решишь сам, на месте. Ты, кстати, энтому Пушкину не родственник? А то спасёшь его – это отразится на его судьбе, ты, может, и на свет не появишься...
Саша мог бы заметить, что, будь он родственник, его линия должна была начаться еще до дуэли и смерти поэта, но был так ошарашен происходящим, что лишь мотнул головой:
– Нет, не родственник.
– И ладушки. Пятнадцать минут там, потом обратно сюда. И далее – как водится.

Анчутий вытащил из ящика стола бланк договора. Вписал туда имя и фамилию Саши, для порядку сверился с паспортом.
– Дата, место, время, личность?

Саша подумал пару минут. Кого же выбрать? Кто там был? О! Данзас! Здоровяк, силач – стукнет их лбами и заставит помириться!
– 8 февраля (27 января по ст. стилю) 1837 года, близ Комендантской дачи в Санкт-Петербурге, 16 часов, подполковник Данзас.
– Очень хорошо. – Анчутий записал, поставил дату (по новому стилю), подвинул бланк Саше. – Подписывай.
Место для Сашиной подписи было слева в графе ЗАКАЗЧИК, справа как ИСПОЛНИТЕЛЬ значился обер-бес I класса Анчутий.

Солидно, что уж там. Но сомнения оставались.
– И что, это сработает?
– А то! Ну, и ты постарайся, а уж мы не подведём. Да и не первый раз нам твоего Пушкина спасать!
– То есть?

– Он ещё в 25-м годе собрался, было, к мятежникам примкнуть, кабы успел – хана поэту, в каземате сгнил бы. Но вот этот твой дружок, – обер-бес хмыкнул, – как-то отыскал меня, мы помогли. У него ещё кот был сибиряк, здоровенный такой, так мы этого кота в зайца поместили и на дорогу перед санями выпустили. Заяц от страха в сани прыг, в Пушкина твоего вцепился да как мяукнет, как зашипит – Пушкин с перепугу из саней вывалился, обомлел и в столицу ехать раздумал. Остался дома, много чего ещё написал. Кота, правда, не спасли, там остался, Пушкин его, вроде, на цепь посадил, сказки, дескать, будешь рассказывать. Но меня эта история так насмешила, что я от щедрости душевной дружка твоего пощадил, но с уговором: когда-нибудь вернуться и кого другого заместо себя привести. Вот так-то.

– Про зайца я читал, – вздохнул Саша, но там как-то по-другому было... И про кота на цепи...
– Да эти писатели, они понаврут потом, чтоб получше выглядеть, известное дело. Вот был у меня когда-то приятель, хороший парень, но ленивый – ужас, всё меня варениками угощал, а я ему, опять же, по доброте подсобил, чтоб они сами ему в рот прыгали, – умора! Так упросил он меня помочь одному парнишке там, кузнец он был, ну и мазилка, картинки рисовал. "Свози, – говорит, – Анчутка, нашего Вакулку в Питер, он там в Пассаже какие-то башмаки по почте заказал, надо забрать, пока другим не продали", – ну я ему подсобил, а он в церкви тамошней в благодарность такой смачный портрет с меня срисовал – народишко аж визжал! И всё бы ладно, но какой-то щелкопёр, бумагомарака расписал всё по-другому: будто я с неба Луну спёр и в мешок спрятал, а Вакула этот меня якобы за хвост поймал и заставил на себе его в Питер везти, прямо к царице... Тьфу! Луну с неба стырить – да этого сам Сатана не смог бы, да и зачем?

– И что? – невольно заинтересовался Саша. "Ночь перед рождеством" он хорошо помнил.
– А то! Разбирательство у нас по этому поводу было, но оправдали меня вчистую. А писателишка этот от меня не ушёл – после всего я его отыскал, мозги прочистил, и он второй том какой-то поэмы мне посвятил, с извинениями... Правда, говорят, цензура не пропустила, он горевал сильно и второй том пожёг начисто...
– Так что, подписываем? – оборвал себя бес. – По рукам?
Саша вздохнул, помедлил – и подписал. Получил указания готовиться и приходить завтра в то же время, был посажен в такси и отправлен домой.
Спал плохо.
Собственно, почти и не спал: сидел, размышлял, потом написал прощальное письмо, думал, кому бы его адресовать, родителям не решился – адресовал директору школы.

Вчерашнее такси дежурило у подъезда, так что гадать, куда ехать, не пришлось. Над тем, как они это делают, Саша и думать не стал.
В офисе Анчутия всё было тоже, как вчера. Встретили его весело, настроение у беса и у дедка было приподнятое.
– Примешь для храбрости? – бес подмигнул, достав какую-то явно древнюю бутыль.
– Нет, спасибо.
– Дурак, – встрял в разговор дедок. – Кто тебе ещё такого нальёт? Это ж фалернское, понимать надо! – он чокнулся своим бокалом с бесом: – Ну, за успех нашего предприятия!
– Именно! – крякнул тот. – Но вы мне оба нравитесь, и я твоему Сашку после всего дам, так и быть, отсрочку на годик-другой. А тебе – как мерчендайзеру – гарантирую бесплатное исполнение ровно такого же желания. Ну, всё! – он снял шляпу и нахлобучил её Саше на голову.
С трудом сдвинув шляпу с глаз на затылок, Саша обнаружил, что это и не шляпа вовсе, а какой-то диковинный военный убор, да и он сам был одет в мундир. Было ощутимо холодно, а сброшенная с плеч шуба валялась на снегу в сторонке. Сбоку тревожно поглядывал на него какой-то старикан преподлейшего вида, двое каких-то господ о чем-то договаривались в десяти шагах, а напротив...
А напротив в гордой позе стоял не кто иной, как Александр Сергеич Пушкин, и смотрел на него с ненавистью. Но почему на него?
Господа, видимо, договорившись, двинулись к нему, протягивая пистолеты. Ничего не понимая, он стоял и тупо пялился на них. Зачем ему пистолет, он же секундант?

– Жорж, дитя моё! – проблеял старикан. – Возьмите же пистолет! Prenez votre arme, s'il vous plaît!
Жорж? Почему Жорж? И тут до него дошло: этот тупой бес спутал Данзаса с Дантесом! Французскому-то не обучен – для него что тот, что этот...
Но что же делать? Он в ужасе глядел на свою руку, сжимающую оружие. Вот уже и Пушкин взял свой пистолет, перехватил его поудобнее и встал в позицию, от него ждали того же...
– Господа! – подал голос настоящий Данзас. – Приготовьтесь! Начинаем сходиться по счету ТРИ! Раз! Два!

И тут Саша понял, что надо сделать. Пропадать всё равно, но так хоть Пушкина спасу! Он услышал: ТРИ! – однако с места не двинулся, а вместо этого резким движением поднял пистолет к виску.
– Стойте! – крикнули в один голос Данзас и второй секундант. – Стойте! Arrêtez-vous!
Но он уже не слышал. Грохот – и всё исчезло.

Очухаться Саша не рассчитывал, однако всё же очнулся в том же офисе. На него с интересом поглядывали оба собутыльника.
– Силён ты, однако! – с некоторым уважением хмыкнул бес. – Надо же, чё удумал!
– Но я жив, – не поверил Саша. – Как же так?

– Ну, – ухмыльнулся дедок, – комбинация вышла посложней, чем думалось. Анчутка-то мне тоже обещал кой-чего – вот я и решил сгонять туда же, подстраховать. Обернулся, значит, вторым секундантом – о нём, кстати, писали потом, что-де Оливье-то д'Аршиак вёл себя очень благородно и порядочно. Как понял, что Данзас – это не ты, а сам Данзас, я ему и предложил: мол, ежели убьют солнце русской поэзии, нам с ним вовек не отмыться – короче, оба пистоля зарядили холостыми; а как ты рухнул с перепугу без чувств, так Пушкин аж заплакал: "Дантес-то благородный человек оказался, а я свинья, сукин сын, честнейшую женщину ревновал!"
– Успокоили его еле-еле, а тут настоящий Дантес очухался, мы их помирили, но дальше уж я не видел, сюда возвернулся.

– Что ж, – благодушно улыбнулся бес, – пировали, веселились...
– Нет, постой! – упёрся дедок. – Подсчитаем ещё раз. Ты Сашкин паспорт видал? Покажи ему, Сашок, ещё раз!
Нет проблем – Саша достал паспорт, дедок ткнул его под нос бесу:
– Дату рождения видал? 25 декабря! Ты в курсе, что душа человека, родившегося на Рождество, продана чёрту быть не может? Всё, разговор закончен! Изыди, сатана!

– Фу, как некультурно, – сморщился бес. – Это наш с вами небольшой гешефт, при чём тут Его Темнейшество? И оговорки эти глупые действуют только для католиков, да и то – только в случае, если указаны в договоре. – Он выхватил договор, дунул на него – ярко вспыхнули буквы: "Дата рождения заказчика, а равно его вероисповедание либо отсутствие такового значения не имеют". – А я-то с ними по-хорошему хотел, отсрочку хотел дать – нет уж!
– А вот тут в договоре сказано: оплата после подписания акта приёмки-сдачи произведённых работ! – не унимался дедок.
– А это всегда пжалста! – рядом с договором возник ещё один форменный бланк. – Можете ознакомиться, потом подпись – и извольте оплатить безотлагательно, как и предусмотрено.

Две головы склонились над договором и актом, потом Саша шумно выдохнул.
– Смотри-ка: в договоре значилось, что ты меня должен был перенести в тело подполковника Данзаса. Дата, время и место соблюдены, но запихнул-то ты меня в тело поручика Дантеса, отчего всё дело чуть не сорвалось! А вот тут в договоре пункт 6.1: в случае неоказания оговоренной услуги или оказания услуги ненадлежащего качества договор подлежит расторжению и оплате не подлежит!
С этими словами Саша схватил акт приёмки-сдачи и быстро вписал в него ссылку на п. 6.1 договора, размашисто подписал и сунул несколько ошеломлённому бесу. Хотел было добавить что-нибудь типа: "Изыди!" – но это, как выяснилось, было малоэффективно, поэтому он добавил куда более действенную формулу:
– На тебе кукиш – что хошь, то и купишь!
Завидя ядрёную фигу, бес отпрянул, выпустил облако дыма, запахло серой; но Саша вместе с дедком мужественно прорвались сквозь дымовую завесу.

У метро разошлись по домам, телефонами всё же обменялись. Визитки у Саши отродясь не бывало, а вот карточку нового знакомца он принял и с некоторым удивлением увидел, что был он доцент-филолог, а звался – явно в честь поэта – пушкинским псевдонимом: Феофилакт Косичкин. Феофилакт Михайлович.
– Зови просто Михалычем, – ухмыльнулся доцент. – всё, будь!

Но лечь вконец вымотанный Саша не успел – Михалыч опять позвонил, голос был обеспокоенным.
– Слышь, учитель, – без обиняков спросил он. – У тебя завтра уроки есть?
– Есть, конечно. По программе – Лермонтов, будем разбирать "Смерть поэта".
Дед фыркнул и ничего больше не сказал – бросил трубку. А Саша, потрясённый догадкой, кинулся к шкафу, схватил томик Лермонтова – никакой "Смерти поэта", конечно, не было и в помине.

Сон пропал – всю ночь Саша сидел в интернете, узнавал старинные новости. Пушкин, оказывается, благополучно пережил дуэль, простил Дантеса, помирился с женой; но долгой жизни так не удостоился – погиб через несколько лет в результате несчастного случая, который сам себе и предсказывал: иль мне в лоб шлагбаум влепит непроворный инвалид. "Онегина" так и не дописал, но несколько совершенно неизвестных Саше шедевров всё же создать успел.
Зато Лермонтов, под впечатлением от дуэли Пушкина, совершенно переменился, утратил угрюмость и нелюдимость характера и прожил долгую счастливую жизнь, написав немало чудесных строк...
Но как же "Смерть поэта", потрясающей силы стихотворение?

Учебный год кончился, и в начале лета вновь нарисовался Михалыч.
– Что с Лермонтовым делать-то будем?
Сказать Саше было нечего.
– Ты стихи-то хорошо помнишь?
Ещё бы! Чеканные строки лермонтовского шедевра были навсегда, намертво сцеплены с Сашиной памятью.

– Тогда вот что. Я тут с Анчуткой замирился – он нам достал листок бумаги тех лет, чернильца, опять же, пёрышко гусиное... Придём к нему – продиктуешь его чертовке стихи, она запишет, а бес листок подложит в архив в музей в Тарханах. Там он полежит-полежит, а потом ты туда заявишься – опа! Великолепная находка начинающего литературоведа Птушкина!
– Да кто ж меня к архиву допустит?
– А мы тебе сопроводилочку напишем от кафедры – допустят как миленькие!
– Так никто ж не поверит: почерк-то другой!
– Вер-рно! Так это ж, небось, бабушка его записала любимая, Арсеньева, с его слов. Ну, сочтут спорным, конечно, – так пусть спорят! Главное – шедевр спасён!

В общем, так оно и вышло. О находке Александра Птушкина, обнаружившего листок, завалившийся за подкладку бювара с рукописями поэта, и о том, по какому поводу написаны гениальные строки, лермонтоведы азартно спорят до сих пор; но к единому мнению так и не пришли. Сашу трижды приглашали на телевидение, но он воздерживается от гипотез, аккуратно намекая на неповторимый лермонтовский стиль; а на уроках теперь занимается разбором "Умирающего гладиатора" и других лермонтовских шедевров. У Лермонтова их немало.

Был и еще  один рассказ, о нем -- позже.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив