ДНИ ВРЕМЕНИ

maroosya — 17.06.2011 Банк. Очередь в кассу.
Мужчина с гладильной доской, доска не связана, не упакована, тарахтит и норовит расправить крылья. Через три человека за ним в очереди – женщина с сушилкой для белья – та же история, сушилка гремит еще громче, чем гладильная доска…
С уныньем наблюдаю и думаю, а вот бы познакомились и поженились бы эти двое – с доской и сушилкой, ну не даром же их свела судьба в одном месте с такими говорящими предметами – ну поднапрягитесь и посмотрите друг на друга, ну не даром же, ну?
*Согласны ли вы, Гладильная Доска взять в жены Сушилку? А вы, Прекрасная Сушилка, согласны ли вы взять в мужья Гладильную Доску?*
Эх, дураки – совсем не умеют знаки читать, оплатили все, что надо, ушли. Сначала Доска, не бросив даже взгляда прощального. Потом и Сушилка, угрюмая, одинокая… Только гладильная доска и сушилка все хлопали и хлопали крыльями. Да где там. Глухие люди, слепые, ничего и никого вокруг себя не видят, не слышат, не чувствуют.
*
Витя Шкалик – человек-оркестр худющий и длинный, под два метра, ежегодно в Рождество появлялся у нашей двери одетый в баян, барабан и синюю доху с побритым лисьим воротником. На ногу привязывал бубен. На баяне играл, в барабан бил лбом, в бубен пяткой. С Витей ходил его всегда хмельной снулый заботливо укутанный в теплое маленький усохший дедушка -- Ваня Шкалик -- с латунным старым школьным звонком – колоколом, Вместо обычной ручки была приделана дверная, вместо языка в колоколе была гайка на проволоке. Пьяненький дедушка вяло и сонно блямкал в школьный колокол, Витя остервенело дергался, чесался, елозил руками и ногами и бился в падучей, извлекая из всех своих инструментов плясовую.
Отпляшут, оттрезвонят, шлепнут по рюмашке, возьмут по пятерке гривен, откланяются и дальше идут – народ веселить.
Однажды я спросила: -- Витя, а в кого вы такой? Вон глава семьи какой маленький…
-- Это он сейчас такой маленький, а раньше, когда был молодой, дедушка мой был высокий и толстый. Естественная убыль, -- объяснил всю жизнь работавший в розничной торговле Витя, -- усушка, утруска, бой.
Гыгыкнул, отвесил поклон с достоинством и подозрительная Рождественская парочка удалилась.
А тут стоит он в банке – важный, нарядный.
-- Добрый день, Витя, -- обрадовалась я, -- как вы поживаете?
-- Не Витя, а Виктор Денисович, -- гневно отрезал Шкалик.
Оказывается, его назначили председателем районной администрации. И ведь все плечами пожимают, ничего не умеет, работы не знает, сказать, сформулировать ничего не может.
А я думаю, ничего-ничего, нам бы до Нового года дожить – он вам всем покажет, что умеет, этот человек-оркестр Витя Шкалик с маленьким дедушкой Ваней Шкаликом.
*
На два дня ездила в Одессу по делу. Мироздание сделало мне подарок -- такого разнообразия, такого букета, такого карнавала персонажей в моей жизни давно не было. Не даром же номер вагона, куда я чаще всего беру билеты, шестой. Вагон номер шесть, ну?
Они собрались в вагон, такие особенные неповторимые занятные, как будто герои какого-нибудь романа Агаты Кристи.
В купе рядом с моим ехали украинськи патриоты. Верные Украине, вышитой сорочке, расписному пасхальному яйцу, песням, танцам, венкам и вареникам. Поучали молодых проводников, как надо любить Родину, как за нее бороться и кто в Украине — свой, а кто враг.
Акцент у них был до боли знакомый. Так и оказалось -- родились, выросли, живут в Канаде. Семейный бизнес – уже семь поколений выращивают чеснок.
В средине вагона ехали четыре укурка – отец, сын, друзья сына. Пили. Бегали. Курили повсюду. Пили опять. Кричали. Приставали к проводнице. Судя по непристойной куртуазности, явно только освободились по амнистии.
А в купе между канадцами и рецидивистами ехала монахиня, тихая и прозрачная. Она была одета в серое глухое платье и теплую безрукавку. В белоснежном платке матушка выходила раз в два-три часа и ласково интересовалась у кого попало, далеко ли до Одессы и можно ли еще почивать.
Все персонажи, включая милицейский патруль, вызываемый к рецидивистам, и прелестные в платочках молодые женщины, забегающие в наш вагон на каждой станции, чтобы приложиться к сухенькой чистой прохладной ручке матушки-монахини и просить ее благословения, придавали рискованности и незабываемости моему путешествию.
*
Учительница ставила на выходцев из народа, о детях интеллигенции она говорила «прошарки» Больше о ней можно ничего не писать.
Учительница первая моя.
*
Гуляла с собакой.
На стадионе милиционеры играли в футбол с командой медицинского колледжа. Мур правильно оценил распределение сил – студенты были молодые энергичные и нахальные, милиционеры – толстые и службой утомленные. Мур бросился защищать честь милицейского мундира. Мы с ним побегали по полю промеж футболистов: Мур -- за мячом, я -- за Муром. Футболисты не возражали -- даже подавали Муру мяч.
Потом все милиционеры собрались в кучку, трогали и гладили Мура. Он не возражал. Меня не гладили и не трогали. Я не возражала.
Сегодня опять ходили гулять с Муром. Песик прямым ходом направил стопы на футбольное поле. Когда мы вынырнули из-за угла, вся команда уже сидела рядком на лавочке и ждала.
-- Ура – Мур! -- закричали милиционеры.
-- Ура, милиционеры – закричал Мур.

*
Иннокентий.
У нашего Иннокентия сейчас сложный переломный период.
Иногда он мил приветлив, заливается дроздом, воробьем и сигнализацией автомобиля «Ийау--виииу! Ийау-виииу!», кокетничает со своим отражением в зеркале. Иногда у него вдруг возникают приступы наведения чистоты, он ловко изворачивается и клювом вычищает каждое свое перышко, в процессе чистки выдирая из себя половину своего нежно-синего покрова. А иногда он зол подозрителен встрепан и даже коварен. Не успеешь оглянуться, как получаешь клювом из мести за его бесцельно прожитые годы. Но это признак – мы уже знаем, спустя какое-то время он начнет приставать к обглоданной ивовой ветке – это его виртуальная дама. Иннокентий ужасно напорист, нахален, пылок и устраивает ревнивые разборки с мордобоем и перемирием, обдирает иву как липку, а потом сидит нахохленный, потерявший виды на будущее и тихонько бормочет с хорошо поставленным армянским акцентом: -- Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся… Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся… Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся…И потом сам себя обрывает: -- Ну скажи уже! Скажи!
С этого у него начинается процесс мышления. Он погружен в себя, почесывает озабочено шею, меланхолично перебирает нажитое или сворованное имущество – щепочки, крышечки, колокольцы, бантики -- громко тарахтя и тоненько жалостливо фальшиво напевает: «Давайте негромко… Давааайте вполголоса… Давааайте негромко… Давааайте вполголоса… Давааайте негромко… Давайте вполголоса…» На десятой-двадцатой минуте – как-когда-- рявкает сам на себя разными голосами: -- Заткнись, Иннокентий! – голосом нашего папы. Шат ап, курица синяя! – голосом моей дочки-подростка. И ласково, моим: -- Ну что случилось с нашей птичкой? Ах, какой красивый у нас Кеша… Кеша – ореооол.
Цитата из меня подымает его самооценку -- Кеша успокаивается и принимается за еду, деловито щелкает, сплевывая шелуху, а на десерт я протягиваю ему кусочек яблока. Он берет в лапочку, откусывает от него и устало с всхлипом вздыхает, как наплакавшийся ребенок:
--Жизнь - смиттё. Все люди -- аферисты.*
* цитата из И. Бабеля
(c) Марианна Гончарова

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив