Чёрный передел

new_rabochy — 08.10.2025 Теги: Павлюченко Честно говоря, не собирался ничего писать непосредственно в сообщество, поскольку считал, что тема хоть и исключительно важная, но не очень зажигательная и мало кого серьёзно интересует. Именно поэтому просто задал вопрос под более широкой темой, причём, вроде бы знающему человеку. Но в комментариях столкнулся с настолько абсурдной реакцией, что, пожалуй, попробую привлечь внимание широких народных масс. К теме, разумеется, а не к реакции, - тут, как мне кажется, случай абсолютно безнадёжный.
Итак, один из местных старожилов (г-н М. Павлюченко) решил рассказать нам про развитие сельского хозяйства в поздней Российской империи. Узнав, к глубочайшему своему удивлению, что автор профессиональный историк, я задал ему следующий вопрос: «как Вы видите решение аграрного вопроса в РИ в варианте "без революций"? То есть, если бы РИ удалось дотянуть до капитуляции Германии». Разговор в дальнейшем неминуемо коснулся чёрного передела, и вот как г-н Павлюченко решил парировать мои доводы по этому поводу: «То что крестьяне мечтали о черном переделе никак не предопределяло то, что он непременно должен был случиться. Крестьяне во многих странах были непрочь поделить имения землевладельцев, но в большинстве стран этого не произошло и ничего ужасного это не вызвало. В России могло обойтись без этого, если бы не крах государства в 1917 году».
На мой взгляд, здесь абсолютно очевидно, что профессиональный историк ничего в данной теме не понимает. Тем не менее, я планировал позднее задать уточняющие вопросы: возможно, он просто не сосредоточился, или времени чтобы вникнуть не было. Но г-н Павлюченко, по непонятным причинам, без объявления войны каких бы то ни было объяснений начал удалять мои сообщения в соседней теме, и я понял, что на его помощь полагаться не приходится. Поэтому решил пригласить к обсуждению людей попроще. Мало ли, вдруг кто заинтересуется.
В чём же сложность решения аграрного вопроса в, казалось бы, абсолютно благоприятных условиях, когда Россия после ПМВ находится в стане победителей и даже, возможно, обладает Босфором и Дарданеллами? Понятие, с которым придётся плотно разбираться в данном случае, это русская поземельная община. Сама по себе община – явление не уникальное, и через этот аграрный уклад проходили многие цивилизованные впоследствии страны (может даже и все, но для таких обобщений багажа моих знаний не достаточно). В нормальных условиях община возникала, развивалась и естественным образом постепенно отмирала. К концу XIX века на бескрайних российских просторах все этапы развития общины можно было наблюдать, если можно так сказать, он-лайн, анализируя картину с востока (где ещё встречалось и захватное право), на запад (где уже появились формы крестьянского землевладения близкие так дорогой сердцу современного либерала частной собственности). В мировой истории бывало, что государство ускоряло этот процесс и помогало общине побыстрее отойти в мир иной. Но в России сложилась уникальная, насколько я знаю, ситуация, когда государство приспособило общину для своих нужд и активно поддерживало. Некоторые исследователи доходили в своих выводах даже до того, что заявляли о чисто административном варианте возникновения общины в России, что, на мой взгляд, очевидный перегиб. Понятно, что география и экономика как бы подталкивали русское государство к использованию общины в фискальных целях, и в её особой устойчивости в наших условиях крайне велика роль факторов, которые можно так, или иначе считать объективными.
Самое главное, здесь, разумеется, передельная функция общины. Для тех, кто совсем далёк от темы: речь здесь, очень грубо говоря, о том, что жители какой-нибудь (допустим) деревни, с некоторой периодичностью перераспределяли общественные земельные угодья на изменяющееся по естественным и не очень причинам количество населения. В условиях, когда государство прямо насаждало круговую поруку и делало общину ответственной за исполнение повинностей, невозможно было лишить её инструмента влияния на исправность должника. Ведь в случае полной и безнадёжной неплатёжеспособности, его долги придётся погашать остальным. Поэтому община, посредством переделов, предоставляла возможность своему временно неуспешному члену оправиться и все свои проблемы решать самому. В целом, переделы отвечали и понятиям крестьян о справедливости, ведь каждому из них был гарантирован доступ к земле, которая, в крестьянском понимании, была божьим даром и не могла принадлежать кому-то, так же как обычная вещь. Понятно, что такое отношение не могло длиться вечно, и по мере земельного утеснения неизбежно возникла бы семейная собственность, майораты, минораты и т. п., но это было дело отдалённого, спокойного будущего, шанса на которое у России не было.
Событием огромного значения в жизни общины было Освобождение крестьян в 1861 году. Крепостная часть крестьянства избавилась от прямого диктата помещиков, вследствие чего важность общины в самоуправлении, и так не маленькая, значительно выросла. На деревенских сходах слова «мир так решил» являлись для крестьян абсолютным законом (слово «община» использовалось только во внешней среде, сами крестьяне называли её «миром»). Но вот передельная функция, не смотря на поддержку общины государством, постепенно деградировала. Связано это было и с естественными причинами, когда, по мере неуклонного увеличения сельскохозяйственного населения, при делении на равные части получались всё меньшие и меньшие клочки земли, и крестьяне, разумеется, прекрасно понимали тупиковость этого пути. Но были и причины, которые можно назвать искусственными – внешними, административными.
Переделы крестьяне осуществляли по нескольким способам: по душам, по тяглам, по наличным душам мужского пола и, наверное, самый популярный – по ревизским душам (тоже м.п., разумеется). Этот способ был наиболее характерен для помещичьей деревни и был напрямую связан с ревизиями – переписями податного населения. Способ делёжки земли в данном случае подразумевал то, что человек, имеющий документально зафиксированные финансовые обязательства перед государством, уже как бы по закону должен был иметь возможность эти обязательства исполнять. То есть, крестьянин понимал ситуацию так, как будто запись его в ревизскую сказку автоматически давала ему право на земельный надел. Фактически это было не так. Государству было абсолютно всё равно, что и как будут делить между собой земледельцы; для обеспечения поступления от них в казну «налогов» существовала круговая порука. Но речь сейчас идёт о том, как это воспринималось самими крестьянами.
Строгой периодичности между ревизиями не было, хотя 20 лет, в общем, считалось нормальным сроком. Последнюю – Х-ю перепись провели перед Освобождением, и большинство бывших помещичьих крестьян, деливших землю по ревизским душам, терпеливо ждали следующую ревизию. Но их больше не проводили. По истечению 20-ти лет, когда крестьяне осознали, что ждать уже бесполезно, переделы несколько оживились, но всё равно к началу ХХ века крестьянские общины в достаточно большой части были беспередельными, то есть, не осуществлявшими коренных (общих) переделов с 1861 года. Важно отметить, что в данном случае имеются ввиду именно общие переделы. Их отсутствие говорило скорее о деградации организаторских способностей крестьянства, но никак не о гибели самой идей земельного равенства, хотя бы потому, что мелкие, частные переделы (т. н. «скидки» - «накидки») проводились в великорусской деревне почти повсеместно. Но это, конечно, было уже совсем не то.
Почему же сама идея всеобщего земельного поравнения – того самого «чёрного передела» – не только не умерла, но и, наоборот, оказалась исключительно живучей? Причина заключалась в самих принципах Освобождения, в соответствие с которыми государство старалось всеми силами сгладить последствия реформы для помещиков. Делалось это, разумеется, за счёт крестьянства, у которого было одномоментно изъято из пользования по разным оценкам от 10% до 20% используемых ими ранее земель. То есть бывшая барская запашка увеличилась за счёт крестьянской, не смотря на то, что помещики теряли бесплатную рабочую силу. Делалось это для того, чтобы поставить новоявленных свободных граждан империи в такую ситуацию, когда недостаточный надел гарантированно не будет обеспечивать даже собственные потребности крестьянина, и он просто вынужден будет снова идти работать на помещичьи земли, только уже не по крепостному праву, а по чисто экономическим законам. Кроме того, в «отрезки» помещик часто забирал те земли, без которых крестьянское хозяйство просто не могло обходиться (типа, например, прогонов для скота к водопою), и за которые помещик гарантированно получал с крестьян арендную плату.
Даже сам принцип начисления выкупных платежей ясно показывал, что конкретно ставилось реформаторами во главу угла: помещик получал за свою землю такую сумму, положив которую в банк, он бы получал процентами то же, что собирал ранее в качестве оброка. Получилось так, что вместо старых помещиков, у которых была хотя бы ответственность за своё хозяйство (и за крепостных в том числе), на шею государства садили рантье, которые, при желании (точнее – при отсутствии оного), могли не делать вообще ничего. В результате, русская деревня, и так не испытывавшая любви к помещикам, ещё больше объединилась в своей ненависти к ним. Но не только к помещикам. Постепенно под удар попадал и сам царь.
Крестьянам в то время было чуждо понятие о собственности на землю: земля, как уже говорилось, была божья, и каждый, кто хотел приложить к ней свой труд, должен был иметь такую возможность. То есть, рулило не право собственности, а право труда: земля принадлежала крестьянину не как личности, а как представителю земледельческого сословия. Именно поэтому они не могли морально принять те принципы, по которым состоялось Освобождение, и в народной среде постоянно циркулировали слухи о якобы скрываемом помещиками «настоящем» царском указе, в котором должна была восторжествовать справедливость в истинно народном понимании. В реальности, разумеется, ничего подобного ожидать от царизма не приходилось, хотя, справедливости ради, кое-какие меры предпринимались.
О патерналистской, по отношению к поместному дворянству, сути Реформы 1861 года я уже писал, но русский царь обязан был быть отцом для всех своих подданных, даже самых сирых и убогих. Первые системные меры государственной поддержки крестьянства относятся ПМСМ ещё ко времени правления Николая Первого и связаны с именем графа Киселёва. К началу ХХ века из таких мер можно выделить указы, направленные на сохранение земли в крестьянских руках (запрет на приобретение земли представителями неземледельческих сословий) и на предотвращение расслоения внутри самого крестьянства (ограничение по количеству покупаемой в одни «руки» земли). Этими мерами правительство закрепляло обособленность крестьянского сословия и поддерживало в нём принцип уравнительности землепользователя. Ключевым фактором, усложнявшим и без того непростую ситуацию, было нарастающее аграрное перенаселение и, как итог из всего вышесказанного, общее ухудшение состояния крестьянского хозяйства, с периодическими недородами и голодовками. В такой ситуации крестьяне уже воспринимали общину как последнюю надежду на выживание. В сложный момент общинники впрягутся помочами и супрягами, а с ближайшим переделом мир подкинет земельки и даст шанс на подъём хозяйства.
С 1902 года в империи начались масштабные аграрные волнения, которые достигли апогея в 1905-06 годах. Агарное движение было органической частью Революции 1905 года, в результате которой вся система была сотрясена до основания, император был вынужден пойти на реформирование государства и, в частности, на создание Государственной думы. Перед её созывом по русской деревне прокатилось наказное движение: крестьяне, провожая в столицу своих депутатов, наказывали им бороться за главные интересы деревни. Голос крестьянства мы можем услышать из сборника «Приговоры и наказы крестьян Центральной России 1905-1907 гг.». Справедливости ради, на первых 50-60 страницах книги можно встретить требования о подворном землеустройстве и частной собственности на землю, но потом они исчезают, и крестьяне уже более-менее дружно требуют передачи земли в общее пользование трудовому крестьянству. И уж абсолютно единодушным было пожелание, как минимум, прирезки от удельной, монастырской и, в первую очередь, помещичьей земли. Любопытно, что в некоторых крестьянских наказах заявляется даже о том, что и помещики, как жители деревни, тоже имеют право на землю, но только согласно общей потребительской норме. В своей решимости покончить с помещичьим землевладением крестьяне были готовы если не на всё, то очень на многое. Вообще, указанный выше сборник под редакцией Л.Т. Сенчаковой крайне рекомендуется для чтения каждому, кто хочет разобраться в психологии дореволюционного крестьянства. Так же не помешает книга «Всероссийский крестьянский союз в 1905-1907 гг.» авторства Д.А. Колесниченко.
Широкий размах наказного движения объяснялся тем, что крестьяне возлагали большие надежды на деятельность Думы, на решение земельного вопроса в чаемом ими направлении. И вот, впервые в истории России, в залах Таврического дворца появились скромно одетые люди – депутаты от тех самых крестьян, которых раньше считали наиболее консервативной и надёжной опорой самодержавия. Но для имперской элиты столкновение с реальным народом было настоящим шоком. Какой-то высокородный депутат вспоминал потом, с какой ненавистью смотрел на них один из «коллег» (ЕМНИП это был Федот Онипко в воспоминаниях Коковцова).
В сотрясаемой аграрными и прочими беспорядками, революционной России, первый парламент логично получился ультрареволюционным, в котором даже пугливые кадеты заявляли о необходимости принудительного отчуждения части помещичьей земли, правда за «справедливое» вознаграждение. Но прямо на самом пике аграрных выступлений Николай Второй взял, и распустил Думу! Это, несомненно, было очень смелым решением, но земельный вопрос решать так или иначе было нужно. С желаниями самого крестьянства всё теперь было предельно ясно, тем не менее, царское правительство решило пойти по другому пути.
Путь этот можно тоже смело называть революционным. Царизм разворачивался на 180 градусов, рвал с общиной и брал курс на её разрушение. И это понятно: события 1905-1906 гг. показали, что крестьянский мир оказался по сути дела ячейками организации и кристаллизации аграрной смуты, поэтому действия правительства были логичными. Более того, такая стратегия могла бы и привести к успеху, но был один нюанс.
Суть столыпинских реформ была в том, чтобы снова вывести из-под удара помещиков и перенести внимание крестьянства на раздел земли внутри самого крестьянского сословия. Царское правительство вроде бы решительно убирало старательно возводимые ранее преграды от проникновения в деревню капиталистических отношений, и теперь главной опорой режима должна была стать прослойка образующейся в результате реформ деревенской буржуазии. Это был вполне соответствующий духу времени ход мысли, но вот само русское самодержавие этому духу соответствовало гораздо меньше. Какая-нибудь атавистическая парламентская монархия для таких целей выглядела бы вполне пригодной, но русский монарх-самодержец просто не имел права бросать своих подданых на произвол судьбы. Самоустраняясь и оставляя своих деревенских подданных в полной власти «невидимой руки рынка», самодержавный царь уже, по сути дела, манкировал бы своими «отцовскими» обязанностями. Примерно, как пелось в одной глупой диссидентской песенке: «оказался тот отец, не отцом, а сукою». Эта ситуация, по сути дела, разрывала русский царизм изнутри.
В моё понимании, Николай Второй – последний рыцарь классического русского самодержавия. Наверное, веке в 16-м Николай был бы далеко не самым плохим правителем, но ему не повезло жить на переломе эпох. Я, наверное в отличие от многих, не считаю его ни слабохарактерным, ни, уж тем более, глупым. В любом случае царь явно был умнее Столыпина и наверняка понимал, в какой капкан заводят его эти реформы. Но, увы, он уже находился, говоря шахматным языком, в цугцванге, когда что бы ты не делал, ситуация становится только хуже. Николай Второй пытался соответствовать вызовам времени, одновременно придерживаясь принципам квазисредневекового патернализма. Даже при проведении абсолютно рыночных в своей сути глобальных Столыпинских реформ, осуществлялись жалкие, обречённые на неудачу меры поддержки традиционного крестьянского сословия (подробно почитать об этом можно в книге Яни Коцониса «Как крестьян делали отсталыми»). Результатом было то, что в попытках лавировать царизм оказался в ситуации, когда он уже не устраивал вообще никого: ни помещиков, ни буржуев, ни крестьян.
Но не будем забегать вперёд. Провести через первую Думу основополагающий для Столыпинских реформ Указ 9 Ноября 1906 года «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования» шансов не было. Приведу такой пример. В предисловии к книге самого, пожалуй, последовательного и принципиального врага общинного землеустройства, депутата Думы первого созыва В.М. Гурко «Черты и силуэты прошлого» рассказывается о том, как агитировали первых крестьянских депутатов вступать в разные думские фракции. Крестьянам, в принципе, было пофиг куда записываться, при соблюдении двух требований: во-первых, чтобы там провозглашалась прирезка земли, а во-вторых, «чтоб Гурки не было».
Короче говоря, для проведения Указа (но, разумеется, не только из-за этого) первую Думу пришлось распустить. Вторая Дума оказалась ещё более революционной и утвердить через неё указ тоже не получилось, что, насколько я понимаю, автоматически делало его незаконным. Но это уже было не важно: останавливать реформы из-за каких-то глупых формальностей никто не собирался. Несмотря на серьёзное противодействие со стороны крестьян-общинников, в проведении реформ удалось добиться серьёзных успехов. После того, как революция была подавлена железной рукой, государство снова могло диктовать свою волю крестьянству.
Хотя царизм продолжал метаться между реформизмом и традиционализмом, зерно раздора уже было брошено в деревню и та её часть, которую можно было назвать более предприимчивой (и, кстати сказать, более везучей) начала укрепляться. Свидетельством тому можно считать, например, быстрый рост крестьянских вкладов в сберегательных кассах. Да и некоторый рост урожайности тоже. Тем не менее, важно помнить один момент: понятие частной собственности на землю ещё не прижилось в крестьянском сознании, и упомянутые выше предприимчивые крестьяне осознавали, что идут и против вековых традиций, и против мира. Моральным оправданием для них было только то, что аграрные реформы были навязаны государством, которому крестьяне должны были повиноваться.
Для того, чтобы перепрошить крестьянское сознание нужно было время, но Российская империя ввязалась в Мировую войну, и оно (сознание) перепрошилось совсем в другом направлении. После окончания ПМВ (и в нормальной реальности, и в предложенной мною альтернативной) домой возвращались уже совсем другие люди. Это было уже не то забитое сословие, по спинам которого ходили казацкие нагайки, а люди, которые видели смерть в лицо и для которых чужая жизнь была – копейка. Да и, к слову, для тех же казаков русские крестьяне уже были не существами второго сорта, а братьями по оружию, рядом с которыми они, образно говоря, гнили несколько лет в одних и тех же окопах. Кто бы смог в таких условиях подавить аграрные выступления, если бы они после ПМВ даже не достигли, а хотя бы приблизились к размаху 1906 года?
И вот теперь можно перейти к сути вопроса: что можно было предложить возвращавшимся домой с мечтами о земле фронтовикам? Продолжение столыпинских реформ? То есть, вместо награды, провоевавшие четыре года защитники Родины в ближайшей перспективе должны были практически наверняка пойти в батраки к своим односельчанам, которые скорее всего (практически наверняка!) не воевали и имели возможность более-менее развить/сохранить своё хозяйство.  Современному человеку будет не понятно, чем была так плоха для дореволюционного земледельца перспектива стать наёмным сельскохозяйственным рабочим, но факт остаётся фактом: невозможность ведения самостоятельного хозяйства была настоящей трагедией для крестьянина. Добровольно пошли бы на неё только единицы из многих тысяч.
Г-н Павлюченко что-то там написал (если я правильно понял его бульканье) по поводу того, что государство могло просто взять и передать крестьянам помещичью землю. То есть, плюнуть на тех, ради которых из крестьян долгие годы выжимали всё, что было можно. Но где хоть какие-то намёки на то, что такая мера планировалась? И Освобождение 1861 года, и Столыпинская реформа – плоды долгих споров и размышлений, которые оставили свои следы в работе комиссий и совещаний. Где хоть какие-то намёки на аналогичную движуху по социализации помещичьих владений? Ранее, в 1906 году, когда Кутлер только заикнулся об отчуждении (за вознаграждение!) части (!!) их земель, он пробкой вылетел с должности главноуправляющего землеустройством и земледелием, а в скором будущем прицепом потянул за собой и своего шефа Витте. На мой взгляд, поместное дворянство было для самодержавия абсолютной священной коровой, или скорее чемоданом без ручки, в обнимку с которым царизм так и пошёл на дно.
Но, допустим, я не прав, и у царского правительства хватило бы духу пойти на такую революционную меру. Вариант с покупкой крестьянами реквизированных земель за счёт кредитов от Крестьянского банка можно уже не рассматривать: не то время и уже совсем не те люди, которым можно было бы впарить второе издание выкупных платежей. Поэтому предлагаю единственный относительно реальный вариант – безвозмездную передачу помещичьих земель либо крестьянским обществам, либо (что ещё менее вероятно) адресно, в собственность, с увеличением крестьянских наделов до какой-то нормы. Но тогда Российская империя, в лучшем случае, попадала бы в ту же ситуацию, в которой фактически оказался Советский Союз к началу 30-х годов.
Первый фактор, это уничтожение крупных помещичьих хозяйств и возникновение на их месте мелких крестьянских, которые либо были ранее беспосевными, либо обладали недостаточными наделами. Это уже огромное падение товарности. Кстати сказать, казалось бы безнадёжно летевшее в начале ХХ века под откос помещичье землевладение, за время войны, в сравнении с крестьянским, несколько укрепилось. Но ещё важнее было то, что товарность собственно крестьянских хозяйств до войны держалась на заниженном уровне потребления самих крестьян. В условиях, когда крестьянство осознавало свою силу, оно тут же поднимало потребление до относительно нормальных величин. Это произошло во время НЭПа, так бы получилось и в случае, когда гипотетические победители кайзера вернулись в родные деревни.
Какие же из всего вышесказанного можно сделать выводы. Первое: в оговорённой выше альтернативной реальности Россия не смогла бы найти средств на индустриализацию. Её необходимость и срочность, на мой взгляд, бесспорны, но, давайте допустим, что слова про Версальское «перемирие» на двадцать лет в нашей реальности либо не оказываются пророческими, либо не касаются конкретно России. Тогда поговорим о втором обстоятельстве. Семена рыночных отношений, брошенные в крестьянский мир рукой Столыпина, затоптать уже было невозможно, и расслоение крестьянства было неизбежным. Для того, чтобы это прошло относительно безболезненно, нужно было время, но раздача помещичьих земель дать его не могла: этих земель уже было просто недостаточно. Поэтому обострение отношений внутри деревни, чреватое крестьянской войной, было абсолютно неизбежным. К тому же, не будем забывать, что невидимая рука рынка схватила бы за горло бывших фронтовиков.
Мало кто понимает, что коллективизация и раскулачивание по сути дела и были этой войной. Просто получилось так, что Советское государство (возможно, впервые в мировой истории) в разгоравшейся крестьянской войне быстро и решительно встало на сторону эксплуатируемого большинства.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив