Чаки малыш - 21

Сознание возвращалось по каплям, буквально: кап, кап, кап. Сначала он застонал, потом зашевелился, потом сел. Прижался к холодному ноющим затылком и снова застонал, на этот раз от облегчения. Жив. Он исследовал языком пересохший рот, облизал губы, прислушался. Звук падающих капель — ритмичный, близкий — нет, не почудился. Чаковцев открыл левый глаз, зажмурился от света, осторожно открыл оба: грязно-желтый кафельный пол, половины плиток не хватает, в центре — эмалированный таз больничного вида, почти полный воды. Капли прилетали откуда-то сверху, но посмотреть вверх Чаковцев пока не решился, вместо этого он стал считать: раз-и, раз-и. Шестьдесят капель в минуту, andante. Он сделал привычное мысленное усилие, но сквозь боль в затылке проступило лишь пошлейшее — “капель-апрель”. Его ситуация больше не рифмовалась, и ему нестерпимо хотелось пить. Чаковцев покосился на таз — вода выглядела абсолютно прозрачной. Оттолкнувшись от стены, он попытался встать, но пол под ногами немедленно закачался. “Ладно”. На четвереньках вышло ловчее. У воды в тазу оказался сладковатый колодезный вкус, как странно, что он ещё помнит. Холодные капли с потолка теперь падали ему на темя - хорошо. Напившись, он окунул лицо в воду — вода тут же сделалась бурой, с зеленью. Ну, да — краска и кровь, охота, Лев и Чаки, “твой первый олень”.

Он помнит. Хорошо. Чаковцев отполз назад к стене, закрыл глаза и уснул.

Лев протянул ему бумажку. Он взглянул: просто строчка цифр.

— Что это?

— Номер телефона. На крайний случай. Позвоните и назовитесь. Вам помогут.

— Те самые хорошие парни?

— Да. И будет лучше, если номер вы запомните.

— В крайнем случае бумажку я съем.

— Это не фильм про шпионов, Геннадий Сергеевич.

— Я уже догадался. Вы думаете, он вас подозревает?

— Нет, но не следует его недооценивать. Если я выпаду из игры… по любой причине…

— Да?

— Не рискуйте, подыграйте ему, помните о главном. Что главное, Геннадий Сергеевич?

— Документы. Вы точно уверены, что копий нет?

— Почти. Он не любит компьютеры, не без оснований, надо признать.

— Так значит, это действительно бумаги?

— Да. Просто портфель с бумагами. Я видел лишь однажды, он прячет его в тайнике, думаю, на старом полигоне. Накануне передачи покупателю его придется оттуда достать.

— И что тогда?

— Ничего. Я этим займусь.

— Да, но если…

— Этого не случится, Геннадий Сергеевич.

— И всё же.

— Держитесь поближе к портфелю. При первой возможности позвоните. Импровизируйте.

— Я беспокоюсь за девушку.

— Как я уже сказал, он её отпустит… Вы ревнуете, Геннадий Сергевич, я понимаю, но поймите и меня: я не часть этого треугольника. Вам придется разрулить это самому.

Сон оборвался. Чаковцев вздрогнул и открыл глаза. Он по-прежнему лежал на кафельном полу, вода капала с потолка, и сантиметрах в тридцати от его носа большой таракан флегматично покачивал усами. “Мне уже лучше”, — констатировал Чаковцев. Он сел и огляделся. Помещение, в котором он находился, выглядело как подвал. “Бункер”, — поправил себя Чаковцев. Никаких окон, лампочка в армированном плафоне тускло освещала бетонные стены, бывшие когда-то зелеными, обломки мебели и мусор. Внимание Чаковцева привлекла дырчатая цилиндрическая коробка — в таких, он знал, раньше стерилизовали всякую медицинскую всячину. Возможно, здесь был когда-то медпункт или лаборатория. Опираясь на стену спиной, он встал — качало теперь гораздо меньше; морщась, ощупал голову. Обошел помещение по периметру, помочился в углу на кучу хлама — мелкая членистоногая живность бросилась оттуда врассыпную. Из помещения наружу вела бронированная дверь с запором на манер штурвала, Чаковцев толкнул её плечом — к его удивлению, дверь сдвинулась. Из темноты потянуло сквозняком. “Стоп, — сказал себе Чаковцев, — ты не готов”. Он еще раз огляделся: ножка стола? — не то. Поддел пальцем крышку бикса, усмехнулся: “Вот оно”. Коробка была забита шприцами и хирургическим железом, местами тронутым ржавчиной. Чаковцев порылся в нём, стараясь не греметь, вытащил зажим с хищным острым клювом и сунул в карман.

“Ты только найдись, дружочек, только найдись”, — прошептал он ласково и выскользнул за дверь.

Оскальзываясь на мокром полу, местами ступая в лужи, Чаковцев шел по узкому, на ширину раскинутых рук, коридору. Серый прямоугольник впереди — источник света — был его целью, оттуда струился свежий, кружащий голову ветерок. “Где-то уже было, — подумал он, — всё это: темный коридор, неявная опасность, сомнительное оружие в руках, и страх”. Не дойдя до выхода, Чаковцев остановился — совсем рядом, прямо за стеной, за железной дверью, кто-то подвывал умирающей собакой, а может быть, пел. Мыслей больше не нашлось в его разбитой голове, одна лишь ярость. Он нащупал колесо запора и крутанул, рванул на себя. В комнате, в углу, лежал мужик, отвратительно белея задницей, и раскачивал под собой скрипучую армейскую койку; бледная рука, увитая тонким плющом, свисала с койки до пола. “А вот и Гена, Блошка, — сказал мужик, остановив на секунду качание и глядя на Чаковцева его собственным, ненавистным лицом, — как раз вовремя. Хочет, видно, на троих.” “На четверых, — быстро сказал Чаковцев и сходу вотнул зажим в основание красной шеи. — Привет тебе от Лёвы, Чаки”.