Без названия

sol_ko — 07.02.2025 В один и тот же лес, как и в речку, дважды не войдёшь – он всё время меняется, не говоря уже о тебе. И не выйдешь тоже. Поэтому таких, похожих на меня, там видимо-невидимо бродит, иногда останавливаюсь поговорить.

Полвека назад было золотое время. Чуть выше своих колен сосны меняли коричневую кору на ярко-рыжую шкуру, в ясные дни она напивалась солнцем, потом брызгалась светом и долго пламенела в сумерках. Ни других деревьев, ни подлеска сосны к себе не допускали, только тёмно-зелёные костры можжевельника, далеко видные, горели в изумрудном мху. Ещё ковры черничника, скромные, но глазливые в июле, разноцветные сыроежки и желчные грибы с надкушенной слева шляпкой. Помню, как шёл по зелёному и мягкому, упираясь лбом в неподвижное солнце, захлёбываясь ясностью и бесконечностью пространства, а сосны глядели на меня, укоризненно качая головами. Было лесу тогда как раз за 60, я считал его старым и поэтому мудрым. Не надо смеяться, я сам.

Шли годы, вырастали деревья и люди, деревья быстрее, они поднялись высоко в небо и общались там со своими сосновыми богами, оставив земные дела. А из земли торопились берёзы, ели, липы, ольха, клёны, появились кусты – бересклет, волчье лыко и ещё какая-то бузина. Они откусывали пространство, оставляя метров пять, только чтобы дышать. Мох сменился травою, длинной и редкой, зачёсанной на бок, как на лысину волосики старого ловеласа. В траве блестели пластиковые бутылки, обёртки, пакеты, яркие, как новогодние игрушки, а грибы и черничник исчезли совсем.

Мой друг, физик (доктор наук, если интересно) каждую неделю убирал лес, сгребал мусор вокруг кострищ в кучу и поджигал. Чёрный дым по сосновым стволам уползал в небо, новогодние игрушки превращались в чёрные, похожие на застывших медуз, комки. Через неделю всё возвращалось вновь, люди любят отдыхать, где чисто. После чёрного костра физик доходил до озера, садился на песок, доставал из сумки бутылку водки и хлеб, немного сожалея о том, что бросил курить и жизнь проходит так, как будто не всегда берёт его с собой. Если я шёл мимо (а я часто в тамошних местах шёл мимо), он махал мне рукой. Мы пили по очереди, обтирая горлышко ладонью, он пах жжёной расчёской и рассказывал, что стволы деревьев напоминают ему женские ноги. Потом он умер.

Я иду в лес. Не для того, чтобы жечь чёрные костры, и сумки у меня с собою нет. Есть у меня повязка, чтобы гладить стволы деревьев. По привычке упираюсь в солнце лбом, но оно уже не висит неподвижно, а подпрыгивает с каждым шагов, перескакивая с ветки на ветку. Что поделать, мои ноги постарели на полвека, вместе с ними отношение к другим ногам: немного стыдно, поэтому я завязываю глаза. В темноте руки видят лучше.

Самые гладкие – берёза и рябина, рябина, бывает, выкидывает этакие кокетливые коленца, а у берёзы с возрастом кожа очень грубеет. То же и липа, годам к 25 уже морщины, глубже и глубже, ольха сызмальства колюча, да и кривонога порой. Вот и сосна, из тех, 110-летних, я нашёл её сперва лбом. Она мягкая, с бороздками, кажется почему-то тёплой. К ёлке не оченно-то подступишься – колет и щекочет длинным своим подолом; всякие дубы, клёны и вязы я обхожу, едва дотронувшись – не то воспитание. А вот кто-то странный, с приятно-шелковистой кожей, на ней небольшие – будто замёрзла – пупырышки. Глажу, узнать не могу, пробую на зуб – терпкая. Это черёмуха, значит, я вышел на край леса. Снимаю повязку, смотрю во все глаза в единственный глаз озера, впитываю цвет – он у нас одинаковый. Потом пойду назад, найду ту ёлку, защекочу.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив