Башня. Новый Ковчег-3. Глава 22. Кравец

топ 100 блогов two-towers10.04.2024

— Что-то вы, Антон Сергеевич, зачастили к нам в архив. Вчера были, сегодня. Так глядишь и насовсем к нам переберётесь, — Калерия Валерьевна первой засмеялась собственной шутке и тут же замахала сухонькими, похожими на птичьи лапки ручками. — Шучу-шучу, Антон Сергеевич.

— В каждой шутке есть доля шутки, — Антон склонился в полушутливом поклоне и расплылся в угодливой улыбке.

Старуха его раздражала, сухой надтреснутый голос противно царапал — до мурашек по коже, но Кравец, нацепив на лицо приветливое выражение, учтиво смотрел на морщинистое личико заведующей архивом. Сказывалось годами отточенное правило не ссориться с теми, кто хоть в чём-то мог быть полезен, а старуха могла ещё пригодится. Антон бережно взял обеими ладонями сморщенную ручку Калерии Валерьевны и поднёс к губам — коснулся торопливым старомодным поцелуем. Тут же почувствовал лёгкую тошноту от старческого запаха её морщинистой кожи, но пересилил себя. Сдержался. Только представил на миг — на самый краткий миг — как бьёт со всего размаху кулаком по лицу, сухому, съёжившемуся от страха и старости, и маленькая голова с разметавшимися жиденькими волосёнками мотается из стороны в стороны, как у жалкой тряпичной куклы. От этой мысли стало тепло и приятно, он улыбнулся ещё шире и тут же поймал ответную улыбку Калерии Валерьевны.

— Каждый раз видеть вас здесь, дорогой Антон Сергеевич, одно удовольствие.


Он и правда зачастил в архив — за последние три дня забегал уже в третий раз, хотя, казалось бы, зачем? Никаких страшных тайн по интересующему его вопросу он не нашёл. Но кое-что всё же было…

Первый раз Антон заскочил в архив позавчера вечером, уже под конец рабочего дня. Заведующей не было, а одна из сотрудниц, видимо, новенькая (Кравец её не знал) и самая молодая — если такое определение вообще применимо к работникам этой богадельни, принялась торопливо втолковывать ему, что архив уже закрывается. Антон настаивать не стал, но, обаятельно улыбнувшись, упросил взять кое-какие документы из архива на дом, и уже дома, закрывшись у себя в кабинете, веером разложил метрики, пытаясь собрать воедино ускользающие кусочки информации.

Сергей Анатольевич Ставицкий.

Неприметный, интеллигентный человек. Приятный. С мягким голосом и таким же мягким характером.

Так казалось Антону Сергеевичу Кравцу.

Так всем казалось.

После ареста Литвинова и перетряхивания Совета в Башне упорно ходили слухи, что Сергей Анатольевич получил свою должность только лишь потому, что был двоюродным братом Савельева. Что ж, Павел Григорьевич не ангел, всё возможно. Вернее, было бы возможно, если бы Антон не знал, что из себя представляет милый и застенчивый Сергей Анатольевич Ставицкий.

Его Хозяин.


Свидетельство о рождении самого Ставицкого вопросов не вызывало. Кравец быстро пробежался глазами про представленной информации: мать, отец, дата рождения — всё как у всех. Антон отложил копию документа в сторону и подпёр кулаками щёки. Задумался. Полная семья, хорошее происхождение, что же вам, дорогой Серёжа, в этой жизни не хватало? Где вам так ваш кузен дорогу перебежал? А то, что перебежал, в этом у Кравца сомнений не было. Да так хорошо перебежал, что тихий и сгибающий в услужливом поклоне спину Серёжа Ставицкий сделал всё возможное, чтобы железный и несокрушимый Савельев кормил рыб в океане.

— Ирина! — громко и требовательно позвал жену Кравец.

Она явилась на зов сразу же, не задержавшись ни на минуту. Серой тенью просочилась в кабинет, замерла на пороге.

— Да, Антоша. Обедать?

Что за дура. Антон брезгливо оглядел худую фигуру жены — старая, какая же она уже старая, блёклая, выцветшая, груди пустыми мешочками висят под неплотной тканью халата. Он подавил подступающую к горлу тошноту и сказал, почти ласково, с удовольствием наблюдая, как от ласкового тона задрожал её вытянутый острый подбородок. Знает сука, всё знает.

— Расскажи-ка мне, что тебе известно о Ставицких, — её вопрос об обеде он проигнорировал.

— О Ставицких? О Кире Алексеевне?

Антон удивлённо вскинул бровь. Интересно, что его жена, услышав фамилию Ставицких, первой вспомнила бабку Савельева. Тесть (чтоб ему, упырю, в аду гореть) тоже частенько упоминал эту Киру Алексеевну — та ещё, видимо, была стерва.

— Антоша, мы же у Ставицких мало бывали, — на лице жены появилось заискивающее выражение. — Пока мама была жива, нас ещё приглашали, она же была из Бельских, а когда умерла, то почти и нет. Кира Алексеевна очень надменная женщина… была… Она же Андреева.

Он едва сдержался, чтобы не расхохотаться во всё горло. Тестюшка унижений для него, Антоши Кравца, не жалел, а сам-то — тоже рылом не вышел для здешних аристократов. Представил отца жены, пресмыкающегося перед высокородными снобами, и словно реванш взял за все годы насмешек, на которые не скупился тесть.

— А её дети?

— Киры Алексеевны? — переспросила жена. — Я хорошо помню Елену Арсеньевну. Она была красавицей. Только в браке несчастна очень.

Жена запнулась, бросила на него взгляд и быстро продолжила, надеясь, что он не заметит этой опрометчиво вырвавшейся ремарки про «несчастный брак».

— А её брат, Анатолий, тоже красавец, хотя и совсем не похож на сестру. Елена Арсеньевна вся в мать пошла, высокая, темноволосая, а Анатолий — блондин, глаза голубые, как небушко. Но они были очень дружны, очень…

Как небушко. Антон ухмыльнулся. Что-то раньше он не замечал за своей женой таких поэтических сравнений.

Уже не слушая, что она говорит, Антон придвинул к себе метрики брата и сестры Ставицких. У Елены свидетельство о рождении было обычным, а вот у Анатолия… У Анатолия в свидетельстве внизу стояла пометка: «выдано в 2121 г. взамен утерянного». Утерянного, говорите? Г-м…


— А не подскажете ли вы мне, дорогая Калерия Валерьевна, — Кравец услужливо подхватил заведующую архивом под локоток. — Не подскажете ли вы мне одну вещь. Если, например, в свидетельстве стоит «выдано взамен утерянного», это что может означать?

Этот вопрос стоило бы задать ещё вчера, когда он приходил в архив отдать документы, но Антону было некогда — у него на восемьдесят первом была назначена встреча. Поторопился, убежал, потому сегодня и пришлось возвращаться.

— О, тут особой хитрости нет, — на тонких бесцветных губах заведующей появилась лёгкая улыбка. — Либо свидетельство и впрямь было утеряно, что в общем-то не такая уж и редкость, люди часто халатно относятся к документам. Либо имело место усыновление, которое решили сохранить в тайне.

— Ну а документы об усыновлении я, конечно, же смогу найти в вашем идеальном хозяйстве?

— Те, что проходили за последние пятьдесят лет — да, — не без гордости ответила Калерия Валерьевна, и Антону стоило большого труда погасить смешок. Последние пятьдесят лет — по всей видимости, именно столько торчала в своём затхлом архиве эта старушенция. — Но я не могу сказать того же самого о тех усыновлениях, которые совершались раньше. Непонятно по какой причине, но они не фиксировались вообще. Единственное, что вам может помочь, если вы интересуетесь судьбой усыновлённого ребенка, родившегося до 2135 года, это электронная база данных. Частично может помочь. Кто были биологические родители такого ребёнка, вы, конечно, не выясните, но хотя бы сможете точно определить, был ли он усыновлён или нет. Если свидетельство действительно было выдано взамен утерянного, в базе данных, в карточке указанных в метрике родителей вы найдёте запись о рождении. Ну а если такой записи нет, то… Вас ведь это интересует, так?

А старуха умна, отметил про себя Антон.

Его действительно интересовало именно это. И натолкнула его на такую мысль даже не жена, которая заметила, что брат и сестра Ставицкие были хоть и красивы, но совсем не похожи друг на друга, а идиот Богданов, который заскочил вчера к ним в отдел и принялся с громким хохотом рассказывать о прошедшем накануне совещании Совета и о внезапно всплывшем документе, которым Савельев и Ледовской намеревались вернуть общественный строй, существовавший до мятежа Ровщица. Литвинов бы себе такого никогда не позволил — вываливать на окружающих ценную информацию, но Богданов был непроходимо глуп.

— Что, ребята, давайте-ка теперь хорошенько поройтесь в своих родословных, — хохотал Богданов, развалившись в предусмотрительно подставленном кем-то кресле. — А то придётся собирать манатки и сваливать вниз в связи с недостатком голубых кровей. Вот как у покойного Павла Григорьевича Андреевская-то кровь взыграла.

Что ж, возможно, и взыграла. Почему нет? Кровь не водица, и та, которая текла в жилах Савельева, уж точно какой надо концентрации. А вот у Ставицкого… это ещё стоило посмотреть.

Кравец привычно проследовал к единственному компьютеру, который Калерия Валерьевна берегла как зеницу ока. Включил и в нетерпении уставился на медленно подгружающийся экран. Спустя пару минут Антон уже знал, что Анатолий Ставицкий был чьим угодно сыном, но только не Киры Алексеевны, потому что в 2114 году у Киры и Арсения Ставицких никаких детей не рождалось.


***

По правде говоря, Антон не знал, что делать с полученной информацией о Ставицком. Она была лишена конкретики, вялая такая информация и снова, увы, не козырь. По всему выходило, что бить надо джокером, имеющимся на руках, да тоже не больно-то получалось.

Антон размышлял об этом, пока бежал к себе, но не в офис, а вниз, в квартиру на триста сорок восьмом. Бежал с вполне конкретной целью, и, хотя там у него была назначена встреча с маленькой горничной Рябининых, сладкой дурочкой, шёл он туда вовсе не для того, чтобы развлечься…


Идея, даже не сама идея, а так, пока лишь тень, отблеск идеи, пришла в голову внезапно, вчера, когда он ждал Игоря Татаринова или попросту Татарина в заведении на восемьдесят первом. Антон пришёл чуть раньше, осмотрелся, уселся на привычное место, за укрытый в тени столик, откуда удобно было наблюдать за окружающими. Большая стрелка часов едва перевалила за семь, а заведение уже просыпалось для ночной работы. Выползали из своих углов вялые, полусонные проститутки, но к нему не подходили — Вася, невысокий и не лишенный приятности мужичок, совмещающий здесь роль официанта и сутенёра, которому Антон шепнул пару фраз и сунул в руку несколько купюр, быстро отогнал от него всех своих девок. Девки подождут, сейчас Кравца больше волновал другой вопрос. Вернее, два вопроса. Первый — взять мальчишку, Кирилла Шорохова, — не представлял особой трудности. Татарин и Костыль, получив от Антона задаток, пообещали, что с парнем хлопот не будет, и у Антона не было никаких причин сомневаться в этом. А вот второй вопрос… с ним предстояло повозиться.

У импровизированной барной стойки (Вася свой притон постарался оформить в духе допотопных фильмов, даже шест для стриптиза умудрился изобразить) послышались крики. Антон равнодушно повернул голову. Кричала рыжая деваха в ярко-розовом топике и таких же ярко-розовых шортах, больше напоминающих трусы. Уже начали подтягиваться первые клиенты, и один из них, то ли вусмерть пьяный, то ли обдолбанный, полез к девке между ног, но, видимо, забыл заплатить, а у Васи с этим было строго — денежки всегда вперёд. Потому рыжая и голосила, хрипло матеря незадачливого клиента. Из своего угла Кравец наблюдал, как появился — словно из-под земли вырос — сам Вася, махнул рукой, подзывая одного из вышибал, плечистого громилу с большими кулаками и маленьким аккуратно вылепленным детским личиком, и спустя пару минут инцидент был исчерпан. Обдолбанного придурка выпинали вон, а рыжая уже переключилась на следующего клиента, кокетливо приспустила с плечика бретельку своего топа и растянула в равнодушной улыбке большой рот, ярко-красный на неестественно бледном лице.

У проблемы номер два, которая терзала Антона не первый день, тоже были рыжие волосы, такая же копна тугих медных кудряшек и бледное, как у всех рыжих лицо. Каких-то пару месяцев назад, когда его гоняли с одного допроса на другой люди покойного генерала Ледовского, молчаливые, сосредоточенные и опасные, он поклялся себе, что больше никогда в жизни не коснётся ничего, что так или иначе связано с дочерью Савельева. И вот теперь. Никогда не говори никогда, так получается?

Рыжая у барной стойки громко расхохоталась, её большая грудь, обтянутая розовым топом, заколыхалась, а белая рука, усыпанная крупными блёклыми веснушками, обвилась вокруг шеи нового клиента. Вася, по-отечески улыбаясь, плеснул парочке в пластиковые стаканы местного шипящего пойла.

Антон не любил рыжих, от одного вида бледной, засиженной веснушками кожи, его начинало мутить. А от мыслей о Савельевской дочке ещё и неприятно сосало под ложечкой. Даже мёртвый Савельев внушал Кравцу страх. Хотя… мёртвый ли?

Сейчас Антон уже не был в этом так уверен. Найденная пластиковая фотография на нижнем, наполовину затопленном ярусе разрушенной станции, слитая информация о готовящемся покушении на Савельева, да ещё и кому — мальчишке, который по нелепой случайности оказался дружком любимой дочери железного Павла Григорьевича, странное молчание этого мальчишки (ведь, казалось бы, во все трубы уже должен был трубить, все фигуранты ему известны) — всё это наводило на одну неутешительную мысль. Савельев каким-то чудом выжил и теперь скрывается. Весь вопрос — где?

Первая мысль — взять мальчишку в оборот — была в общем-то правильной. Взять и выбить всё, что тот знает. Татарин с Костылём это умеют, учить не надо, вот только… только что-то подсказывало Кравцу, что этого недостаточно. Не совсем достаточно. Потому что было ещё кое-что. Загадка, если так можно сказать…

Антон Сергеевич Кравец в этой жизни понимал если не всё, то почти всё. Умел нащупать слабые места в человеке, знал, как и где поднажать, чуял опасность и выгоду, ловко обходил трудности, лгал, улыбался, поддавался, а надо и нагибался низко и услужливо, не жалел и не страдал, катился вперёд к поставленной цели, и на пути к этой цели одними он пользовался сам, а другие пользовались им, и это было правильно. И лишь одного он не понимал — не понимал, когда был Антошей, не понимал и сейчас, став Антоном Сергеевичем — героизма.

В детстве и юности ему казалось это враньём, красивой сказкой, которую придумали себе люди, одни в утешение, другие в оправдание. Героизм или вот ещё (Антон холодно поморщился) — самопожертвование, странные слова, странные действия, иррациональные и оттого внушающие невнятную тревогу. И уже повзрослев и сталкиваясь с этим непонятным феноменом, с людьми, которые жертвовали собой и даже иногда погибали, Антон испытывал непонятное чувство, что-то, похожее на поражение. Что было в корне неверным. Умирали они, а проигрывал он.

Сейчас Антон смутно подозревал, что этот мальчишка, Шорохов, из породы героев, а значит, обычные меры тут не годятся. И парня надо ловить на другой крючок. И этим крючком была Ника Савельева. Вот только как? Как это сделать?

После гибели отца девчонка практически безвылазно торчала на верхних этажах, из квартиры почти не выходила, на учебном ярусе не появлялась, пару дней назад спустилась в больницу, на пятьдесят четвёртый, вот и все передвижения — не густо. Узнать всё это для Кравца труда не составило. Он подключился к системе отслеживания пропусков, пока ещё мог — не всё военные под себя забрали. Но информацию он получил, а что с ней делать, не знал. Брать девочку — непростую в общем-то девочку — на верхних этажах рискованно, да и нет у Антона там таких людей, а, значит… значит, надо выманить вниз. Что-то придумать. Но что?

От невесёлых мыслей его отвлекло появление Татарина. Тот явился ровно в назначенное время (отличался пунктуальностью, молодец), зашёл и тут же завертел большой головой из стороны в сторону. Антон не стал его звать. Сам найдёт, не маленький.

Татарин был не один. Сбоку к нему жалась невысокая, худенькая девчонка. Кравцу она показалась смутно знакомой, но вглядываться он не стал. В полутьме заведения, где к тому же мигали и переливались разноцветные фонарики, призванные расцветить обстановку, всё равно было не разобрать, кто это. Татарин направился к барной стойке, потолкался там, сунул девчонке пластиковый стакан, заполненный мутной жижей, и только после этого заметил Антона. Устремился к его столику, грузно переваливаясь на коротких кривых ногах, девчонка послушно засеменила следом. Антон поморщился: верх идиотизма тащить сюда с собой на важную встречу бабу.

— Голяк, Антон Сергеевич, — Татарин, не здороваясь, плюхнулся на стул рядом с Антоном. В нос ударил запах пота и несвежего дыхания, и Кравец инстинктивно отстранился, повернулся в сторону девчонки, которая, не решаясь сесть, топталась рядом, и едва не вскрикнул от удивления. Подружкой Татарина оказалась Лена, маленькая и мягкая горничная Рябинина, которая иногда даже умела порадовать его.

Лена тоже его узнала. Её косенькие глазки торопливо и испуганно забегали, а руки сжали тонкий пластиковый стаканчик, отчего он согнулся, и часть содержимого выплеснулась на стол рядом с Татарином. Тот небрежно вытер жидкость широкой ладонью, стряхнул, провёл рукой по груди, оставляя на рубашке мокрый след.

— Баба моя, — зачем-то сказал он. Бугристое лицо его не выражало никаких эмоций, узкие глаза, утопленные в складках век, тускло поблёскивали в мигающем свете ламп.

Антон всё ещё смотрел на Лену. Забавно. Как там говорили древние: мир тесен? Вот уж поистине тесен. Он спрятал улыбку, но не удержался — довольно покачал головой. Он ещё не понимал, что это всё может ему дать, но смутно чувствовал, что уже что-то нащупал.

Татарин по-своему растолковал его жест и, не глядя на Лену, сказал негромко:

— Свали-ка на время. Мне тут побазарить надо с человеком.

Лена тут же бесшумно исчезла. Растворилась в мигающей дымке притона, затерялась за спинами людей. А Татарин, опять обращаясь к Антону, повторил:

— Голяк у нас пока.

— Что значит голяк, Игорь? — Кравец отвлёкся от мыслей о Рябининской горничной — мозг уже заработал, принялся кирпичик за кирпичиком укладывать концепцию решения тревожащей его проблемы, и уставился на Татарина.

— Бортанулись мы вчера. Шорох с утра в больнице был. Мы с Костылём туда сунулись, а там врачиха эта нас чуть не замела. Костыля зачалила, но он давай дуру гнать, в общем пришлось сматываться оттуда.

— А потом? — Кравец холодно прищурился. — Не всё же время он в больнице находился.

— Не. Вечером у него смена закончилась. Мы хотели к нему прямо на лестнице подвалить.

— И чего ж не подвалили?

— Так он не один шёл. С ним занюханный с нашего этажа был. Мы Шороха попасли, в натуре, до квартиры, но снять не смогли, из-за чушпана этого. Мы б, конечно, могли его мастернуть, но вы ж, Антон Сергеевич, сами не велели шухер поднимать. Да вы не волнуйтесь, — на лицо Татарина набежала улыбка. — Завтра всё сделаем начисто. Снимем пацанчика прямо утром. Ну на крайняк днём.


Насчёт того, что Татарин со своим подельником возьмут Шорохова, Кравец действительно не сомневался. Возьмут и доставят куда надо, а надо было на тридцать четвёртый — один из заброшенных этажей производственного уровня, который ещё Литвинов приспособил под свои делишки, и которым намеревался теперь воспользоваться сам Антон. Как это будет реализовано технически, Кравца заботило мало, он заплатил достаточно этим двоим, чтобы сегодня, максимум завтра, мальчишка был на месте.

А вот девочка, Савельевская любимая дочурка…

Мимо Антона по лестнице пробежала торопливая стайка девчонок, весёлых, шумных, дышащих юностью и свежестью. Антон инстинктивно посторонился, пропуская их, прислонился спиной к перилам, улыбнулся — не им, а своим мыслям — впрочем они не заметили, ни улыбки, ни его самого. Упорхнули, как пташки. Именно, как пташки. И этих пташек голыми руками не схватишь, сеть накидывать и то сноровки не всегда хватает, а вот если умело расставить силки, да сделать так, чтобы птичка прилетела сама. Антон тихонько засмеялся — прошелестел сухой усмешкой, — и неожиданно тень идеи, что пришла ему накануне в мрачном тумане притона, оформилась, выступила вперёд, и то, что не давало покоя, стало понятным и до ужаса простым.


Его палец ласково и медленно скользил по её спине, молочно-белой, с маленькой тёмной родинкой под левой лопаткой, скользил, лениво обходя выступающие позвонки, круглые шарики-бусины под гладкой юной кожей. Антон ощущал, как она напряглась. Напряглась именно от этой ласковости, нежности и не удержалась — дёрнулась, и страх мелкими мурашками пробежал от тонкой беспомощной шеи вниз, до узкой талии.

— Расслабься, — промурлыкал он, наклонившись к самому уху. Сдунул пушистую прядку. От мягкого звука его голоса она окаменела, сжалась, приготовившись к удару. Он довольно засмеялся. — Эх, Лена-Леночка, что ж ты так, а? Порхаешь, как бабочка, с цветка на цветок, а нет, не как бабочка. Как сорока. Из детской считалочки. Этому дала, этому дала… да, Леночка?

Девчонка всё же не выдержала, сгорбилась, лопатки прорезались острыми цыплячьими крылышками. По милому, глуповатому личику покатились слёзы.

— А-а-антон С-с-сергеевич, — она сглотнула, поперхнулась сдерживаемыми рыданиями. — П-п-пожалуйста… вы не говорите Игорю, я… я всё сделаю, всё…я вам… я для вас…

— Да? — Антон взял её за подбородок, приподнял и внимательно заглянул в испуганные, заполненные слезами глаза.

Даже так? Он уже несколько недель играет с ней, забавляясь от скуки, то сжимая, то разжимая когти, испытывая почти оргазм от волн страха, проходящих по её телу, а на самом деле она боится вовсе не его, а своего дружка. Вернее, боится больше. Боится, что тот просто сомнёт, уничтожит её, не думая, потому что думать там нечем в принципе. Ну что ж… доля разумности в этом есть. Трудно, если не сказать — невозможно, противостоять тупой злобе и увесистым кулакам, потому что с такими людьми, как этот Татарин, не то что слова, хитрость и та не работает.

Антон аккуратно заправил ей прядку за ухо, по-отечески провёл ладонью по голове. Эта птичка уже угодила в сети и даже не трепыхалась. Как всё просто. Просто, банально и скучно.

— Конечно, я никому не скажу, — он улыбнулся, и она, дура, повелась на его улыбку. Личико скривилось в жалкой надежде. — Одну маленькую услугу только попрошу. Сделаешь? Не в службу, а в дружбу, да, милая?

Она согласно закивала головой, мелко, как китайский болванчик, расписная фарфоровая статуэтка с уродливой страшной улыбкой, что стояла на столе в кабинете тестя.

— И сделаешь прямо сейчас, Лена. Не будем откладывать дело в долгий ящик. Ты сейчас встанешь. Наденешь свои красивые кружевные трусики, — он нагнулся, поднял их с пола, сжал в кулаке, почувствовал, как слегка царапает ладонь жёсткое синтетическое кружево, и вопросительно улыбнулся, приподнимая уголки губ. — Игорь подарил?

Она затравлено кивнула.

— Игорь знает толк в красоте, — он разжал ладонь, и ткань с тонким хрустом заструилась между пальцев. Трусики снова упали на пол. — Так вот. Ты оденешься, Лена, и отправишься в квартиру Савельевых. Знаешь адрес? Ну что ты затряслась?

Девчонку и правда при упоминании фамилии Савельевых затрясло. Заколотило так, что зуб на зуб не попадал.

— Не трясись, — спокойно сказал он. — Не знаешь адрес, я тебе скажу. И как дойти, объясню, чтобы ты там не заблудилась. Дверь тебе откроет Ника Савельева. Её ты должна знать. Ведь знаешь?

Его голос стал жёстким. Он убрал кошачью мягкость, нежная патока, которая сочилась в его словах, исчезла, и проступило равнодушие и отстранённость, к которым он прибегал всякий раз, когда раздавал приказы и инструкции подчинённым. Сейчас был по сути тот же самый инструктаж. Ему нужно было, чтобы девочка всё сделала чётко, нигде не слажала и привела дочку Савельева туда, куда и должна была привести — на тридцать четвёртый.

— Скажешь ей, что ты от этого мальчишки, Кирилла Шорохова. И что он попросил тебя привести её вниз. Потому что у него есть информация об её отце. А для верности покажешь Нике Савельевой вот это, — Кравец вынул из кармана маленькую пластиковую фотокарточку Ники Савельевой и протянул её Лене. — Савельевская дочка, конечно, не дура, и тебе сразу не поверит. Начнёт задавать вопросы, но тебе отвечать на них не нужно. Тверди, как заведённая, что знать ничего не знаешь. А Шорохов ждёт на тридцать четвёртом. И это срочно. Если всплакнёшь и состроишь перепуганную физиономию — это только в плюс. А теперь слушай, я объясню тебе, как пройти на тридцать четвёртый так, чтобы вас никто не засёк.

Это была самая узкая часть плана — не привлекая внимания, проникнуть на тридцать четвёртый этаж, но и она была решаема. Северная лестница по-прежнему оставалась без охраны. Кравец боялся, что после убийства Савельева её либо перекроют совсем, начиная с производственных этажей, либо на пятьдесят четвёртом, в больнице, всё же поставят охрану, снятую на время ремонта. Но ни того, ни другого по какой-то причине так и не сделали. Был ли в этом какой-то смысл или просто халатность, Антон не знал, но пока это ему было на руку.

— До пятьдесят четвёртого спуститесь на лифте, а там по Северной лестнице вниз до тридцать четвёртого. Проход будет открыт. А я вас там встречу. Всё поняла?

— Антон Сергеевич, — в глазах Лены колыхался ужас. — Но ведь…

Она не договорила, что «но ведь», и так было ясно, что она имела в виду. Ума у девчонки было немного, но хитрости достаточно, чтобы понять, что это дело — не шуточки. Да и с Татарином она не только спала — видела, в каких кругах он крутится, так что прекрасно отдавала себе отчёт, чего от неё хотят.

— Антон Сергеевич, давайте я другое… я для вас всё, а это…

— Так ну давай другое, конечно, — Антон усмехнулся. — Давай Игорька пригласим. Как ему секс втроём? Он такое любит? А? Не интересовалась? Ну так поинтересуйся. Или я сам могу спросить. Мне не трудно.

Слова скользили неторопливо, совсем как его палец, которым он несколько минут назад проводил по её спине, ощущая напряжение и тоскливый страх. Страх был и сейчас. Только теперь он не прятался глубоко, время от времени прорываясь наружу — он бил толчками, пульсировал, изливался, плотный, вязкий, со сладким до одури запахом, и этот страх возбуждал так, как не возбуждало ничего другое. Антону потребовалось приложить все усилия, чтобы сдержаться. Сейчас не время.

— Глупышка, — он притянул её к себе. — Неужели ты думаешь, что я кому-то скажу о нас с тобой? Ну же. Не скажу, конечно. Ни Игорьку твоему, вообще никому. А за сегодняшнее дело ещё и заплачу. Хорошо заплачу.

Он потянулся к пиджаку, небрежно брошенному на стул. Достал бумажник, принялся отсчитывать купюры, краем глаза наблюдая, как меняется лицо девчонки. Она всё ещё боялась, до одури и дрожи в ногах боялась, но шелест денег, тихое шуршание тонкого пластика её завораживало, словно на её глазах совершалось какое-то магическое действие.

— Ну, столько хватит? — он повернулся. — Это задаток. Приведёшь Савельеву на тридцать четвёртый, получишь ещё столько же.

На хорошеньком перепуганном личике мелькнуло сомнение, колебание, что-то ещё, и потом она медленно, словно во сне протянула руку. Увесистая пачка денег упала в раскрытую девичью ладонь.

*************************************************

навигация по главам

Башня. Новый Ковчег-1

Башня. Новый Ковчег-2

Оставить комментарий

Архив записей в блогах:
Как мне надоели эти новые кулинарные веяния. Паста аль денте, оливковое масло экстра вёрджн, низкотемпературное мясо, руккола и прочие "фермерские" овощи. Паста аль денте - это просто недовареная лапша, да еще без соли обычно. И обязательно ее надо варить так, чтобы всей длинной в кастрюлю ...
Сегодня Бенедикт появился на сцене театра герцога Йоркского в единственном представлении постановки Королевского театра Look Back in Anger, подробнее о проекте можно почитать здесь . Фото пока в основном любительские. Перед началом ...
Андрей Франц Натолкнулся в сети на тест, требующий идентифицировать цитаты из произведений русской классики. Но вместо чтоб его порешать, задумался в совершенно перпендикулярном направлении. А именно: что же за хрень пришлось изучать нам на уроках литературы в школьные годы чудесные! ...
В Крыму единственный новый пригородный троллейбус №21 «Перевальное-железнодорожный вокзал Симферополя» разрисовали изображениями строящегося Крымского моста, а также портретами его строителей. Как сообщает корреспондент Крым.Реалии, таким образом оформлены агитационные ситилайты в ...
Почитавши сообщество, появилось желание высказаться: Религия - это костыли для ...