Александр Кузьменков. СВИДРИГАЙЛОВ: КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ (2)

топ 100 блогов yu_sinilga30.01.2024 (Продолжение)
*   *   *
«Еже писах, писах».
И о а н., 19, 22

По-школярски примитивная трактовка «Преступления и наказания» общеизвестна: эпицентром повествования является Раскольников, коему для пущей ясности в качестве бесплатного приложения автором дадены двойники – Лужин (обезьяна героя) и Свидригайлов (демон его). Скучно, милостивые государи! но свет не без добрых людей; отыскались, слава Богу, желающие взглянуть на ситуацию непредвзято. Э. Корман, в частности, видит в Аркадии Ивановиче не только двойника Родиона Романовича, но и фигуру, равновеликую главному герою. Аргументы таковы:

«Раскольников – главный герой романа. Это означает, что это им, Раскольниковым, прежде всего интересуется повествователь, немедленно фиксируя:

  1. малейшие изменения как физического..., так и душевного состояния героя;
  2. его мысли;
  3. его сны, грезы, видения.
Фактически осведомленность повествователя такая же, как если бы он переселился в Раскольникова и стал им… И есть, кроме Раскольникова, еще один (и только один) персонаж, для которого действуют все три пункта, – Свидригайлов» (Э. Корман «Вода прибывает»).

Но, по скромному моему разумению, Свидригайлов постоянно оставляет Раскольникова в тени, несмотря на то, что на последнем держится вся интрига романа.

С чего б начать-то? Пожалуй, с ономастики, коли уж была у Ф.М. дурновкусная манера жаловать героям фамилии-характеристики типа Лужина или Разумихина. Так о чем бишь говорит фамилия Свидригайлов? Любопытно, что в 60-е годы XIX столетия она была на слуху:

«Сатирическая газета «Искра» сообщала в 1861 г. в разделе «Нам пишут» о «фатах, бесчинствующих в провинции» – Бородавкине («фат вроде пушкинского графа Нулина») и его «расторопном посреднике» и «фактотуме» Свидригайлове» (Г. Фридлендер, Г. Коган «Преступление и наказание». Комментарии»).

Как хотите, но далек Аркадий Иванович от фатовства да и лакействовать не взялся бы – чай, не из хористов, у него сольная партия. Вряд ли Достоевский имел в виду комического персонажа «Искры», тем паче, что натужная семинарская «гумористика» разночинской прессы была ему глубоко враждебна – и по букве своей, и по духу. Более уместной мне кажется вот какая версия: Свидригайло – русская транскрипция литовского имени Свидригелло. А это вам не безвестный провинциальный клоун: Свидригелло Ольгердович – младший брат круля польского Ягеллы Ольгердовича, с 1388 – великий князь литовский, после низложения в 1392 – князь Волыни и Подолии. Раскольников – отсылка к церковной реформе XVII века; Свидригайлов – несомненная аллюзия к веку XIV. Архетипически Свидригайлов куда старше Раскольникова. А генеалогически – не в пример благороднее.

Едем дальше. Небезынтересен будет структурный анализ образов Раскольникова и Свидригайлова по схеме К. Леви-Стросса и Р. Якобсона. Согласно ей, Раскольников существует в двух измерениях: эмпирическом (реальном) и мифологическом (ирреальном), представленном его снами.

[...]
В случае Свидригайлова мифологический план образа распадается на два – ирреальный (сны) и сюрреальный (видения потустороннего мира a la Босх).

Свидригайлов проигрывает Раскольникову количественно, как герой реальный (всего-то четыре эпизода – две мимолетные встречи с Соней и Родионом Романовичем не в счет), но безусловно выигрывает качественно – он причастен к сюрреальному, к потустороннему, о коем Раскольников лишь подозревает. Мифологическая составляющая образа Свидригайлова в итоге начинает господствовать над эмпирической – свидетельством тому все та же шестая глава шестой части. А миф (с чего, собственно, я и начал) есть философская категория, изложенная языком притчи.

«И приступивши ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им? Он сказал им в ответ: для того, что вам дано знать тайны Царствия небесного, а им не дано… Потому говорю им притчами, что они видя не видят и слыша не слышат, и не разумеют» (Матф., 13, 10-11, 13).

Как тут не вспомнить весьма неглупое замечание Ю. Селезнева: смысл слова «наказание» в заглавии романа у Достоевского преобразился из карательного в наставительный. И если «преступление» – дело рук Раскольникова, то «наказание» (указ, назидание) осуществляет Свидригайлов. Все философское бремя повествования возложено на его плечи. Коли Раскольников мыслит всего лишь социально-политическими категориями, то Свидригайлову жалована привилегия «горняя мудрствовати и горних искати». Он единственный, кто обогащен эзотерическими знаниями о множестве миров, о вечности. Оттого-то, надо полагать, и ужасались хором Пульхерия Александровна с Авдотьей Романовной: Фрейд утверждал, что жутким человека делает предчувствие в нем тайных сил… ну да об этом позже.

Продолжим наши экзерсисы. Раскольников в романе только то и делает, что отчаянно вопит о своем желании осчастливить человечество, а на поверку – как есть халявщик: на воле мамку с сестрой обирал, на каторге – Соню; по ее же протекции откосил от общих работ. Ох уж этот мне фраерюга, дико воспитанный, – ни украсть, ни покараулить! Какой уж из него радетель всеобщего блага? Реальным благотворителем в романе становится Свидригайлов.
«Благодетельный» – нарекает его
m-lle Мармеладова, а такой комплимент из уст Сони (сиречь Софии, Божественной Мудрости) в глазах Ф.М. дорогого стоит. Родион Романович, во всяком разе, так и не сподобился.

Ну, и кто в нашей сладкой парочке пахан, а кто сявка? Ежели вопрос по сю пору выглядит нерешенным, напомню: повсюду у Достоевского мало-мальски важные шаги холуя санкционированы хозяином. Ну что, скажите на милость, не жилось на белом свете Смердякову? Все стрелки на Митю перевел, три штуки в чулке, мог бы и бизнес открыть в первопрестольной, как мечталось. А полез зачем-то в петлю… Из каких таких резонов? Все просто: лишил Иван своего двойника моральной поддержки. Равным образом, если Свидригайлов ведомый, то он мог руки на себя наложить лишь после раскольниковской чистухи, а никак не наоборот…

Все перечисленное само по себе уже немало значит, но Достоевский этим не ограничился. Накануне самоубийства Свидригайлов этак невзначай перестает быть героем романа и становится его соавтором, развязывая практически все сюжетные узлы:

«Не говоря уже о том, что своим самоубийством он полностью освобождает Дуню для брака с Разумихиным (а Раскольникова – от необходимости защищать ее), он берет на себя финансовое устройство не только собственной новообретенной невесты, но и Сони, ее «сестриц и братца» и Раскольникова... Тем самым он выполняет типично авторские функции» (А. Жолковский «Быть или не быть Богом: к парадоксам авторской власти у Достоевского»).

Что там Раскольников?! – пацан, штаны на лямках! Аркадий Иванович не то что с ним, бланбеком, – с самим г-ном сочинителем на короткой ноге-с и в особом его доверии состоит! А вы заладили: двойник, двойник…

Кстати, в те времена подобные кунштюки с подменой героя были в моде. Взять хоть Чернышевского: рассуждал про «новых людей» Кирсанова да Лопухова, пока язык не смозолил, а как дошло до горячего, подсунул читателю «особенного человека» Рахметова: дескать, вот он, герой-то, – и всю интригу с дележкой Веры Павловны тем самым побоку пустил.

А напоследок я скажу: один из неподъемных вопросов «Преступления и наказания» – что есть свобода? право распоряжаться жизнью ближнего своего или своей собственной? Убийца должен пренебречь моралью, что, в общем-то, особого труда не требует. Тому в истории мы тьму примеров слышим. Монтескье подытожил: если можно было бы нажатием кнопки безнаказанно отправить на тот свет китайского мандарина и получить после него наследство, любой нажал бы, не раздумывая. Задачу предельно упрощает и то, что мегаломан Родя в своих амбициях не одинок, – мы все глядим в Наполеоны. Суицид гораздо сложнее, ибо тут речь идет не о твари дрожащей – о себе, любимом. Самоубийца переступает через боль и страх посмертного воздаяния. То есть, в конечном итоге, освобождается от инстинкта самосохранения – главного в группе базовых инстинктов homo sapiens’а. Так что Аркадий Иванович в поисках абсолютной свободы проделывает несравненно бóльшую внутреннюю работу, нежели его двойник и по совместительству оппонент. Переступая в себе людские страхи и слабости, он побеждает свою человеческую природу и обретает совершенно иную сущность… ну да об этом опять-таки позже.

Так что ж такое надиктовал Ф.М. Аннушке Сниткиной? Намеренно он создал криптограмму или, согласно грибоедовскому афоризму, шел в комнату, попал в другую? Я, ей-Богу, не знаю. Да и так ли он и важен, замысел? Есть конечный результат, – вот давайте о нем и потолкуем.

*   *   *
«Да кто его отец?»
К н я ж н и н
Миссия Аркадия Ивановича в романе станет малость яснее, коли потолкуем мы о его прототипах. Первое, что здесь бросается в глаза, – сходство Свидригайлова с самим Ф.М. В тексте романа есть уйма говорящих мелочей. И Достоевский, и Свидригайлов не любят вина, но жадно курят. Оба они сверх меры чистоплотны (Аркадий Иванович даже в заплеванном трактире ухитряется щеголять чистым бельем). Для обоих характерно крайне легкое отношение к деньгам. Свидригайлов сидел в долговой яме, – диво, что кредиторы не упрятали туда и Достоевского. Оба в восторге от Шиллера и Сикстинской Мадонны, оба любители изъясниться по-французски… А что до баб, – так вообще близнецы-братья. Достоевский как типаж инцестуозный до встречи со Сниткиной прилежно выполнял фрейдовское «условие пострадавшего третьего»: раз первоначальный объект влечения (мать) несвободен, то и все остальные соответственно. Первая жена Ф.М. Марья Дмитриевна Исаева сперва была чужой супружницей, потом, мягко говоря, не отказывала в благосклонности учителю Вергунову. Полинька Суслова, коли помните, тоже была мастерица левых поворотов. Эти две инфернальницы Достоевскому никогда вполне не принадлежали. Тот же самый сценарий он навязал своему герою. Доподлинно известны два увлечения Свидригайлова: безымянная чужая жена и Дунечка Раскольникова – чужая невеста в квадрате (сперва Лужин в женихах ходил, потом Разумихин). Думаю, этих аналогий вполне достаточно.

Но параллели такого рода – далеко не все. Н. Страхов, приятель и первый биограф Достоевского считал, что Свидригайлов наиболее адекватно выражает мировоззрение автора. Но оба они, и автор, и герой, – из тех, кто, по словам Белинского, «постигается не вдруг». Ну что ж, поступим согласно инструкции: с чувством, с толком, с расстановкой…

Вы можете смеяться, но Свидригайлов – герой глубоко романтический. Благо, Достоевский питал пожизненную склонность к этому жанру. Кто б еще, кроме фанатичного романтика, стал читать своим пяти- и шестилетним детишкам шиллеровских «Разбойников»? Гегель определял романтику как победу мира души над внешним миром, Жуковский – как взгляд на жизнь сквозь призму сердца. Не об этом ли всю жизнь писал Ф.М.? Герои «Белых ночей», «Хозяйки», «Слабого сердца» сродни идеалу немецких романтиков – бисквитно-кремовому мечтателю, для которого самое главное сказку не спугнуть, миру бескрайнему окна распахнуть (щас сблюю), понять и принять весь универсум. Позже, получив от универсума по сусалам, Достоевский присвоил открытие Байрона – одинокого мятежника, отрицающего все и вся. Таковы Ставрогин, Кириллов, Иван Карамазов. Таков и Свидригайлов.

Уж извините за трюизм, но лучшими людьми в нашем романтическом дворянстве были «лишние люди» – созерцающий Онегин и деятельный Печорин. С течением времени выяснилось, что в стране, где воцарились «канцеляристы и всевозможные семинаристы» ребятишкам заняться стало и вовсе нечем. Онегин поменял фамилию на Обломова и окончательно прописался на диване, безразличный и к балам, и к науке страсти нежной. Печорин с пашпортом Свидригайлова продолжил гонку за адреналином. И в кавалерии послужил, и с шулерами уживался, и в доме Вяземского на Сенной ночевал, и в Неаполитанский залив поплевывал – да что проку? В итоге вышла все та же скука смертная.
Сказать, что Григория Александровича с Аркадием Ивановичем роднит многое – ничего не сказать. Взять хоть портрет: такое чувство, что Достоевский едва ли не слово в слово копировал Лермонтова.

[...]
Внешним сходством дело не ограничивается. В общей сложности в тексте «Преступления и наказания» я насчитал четырнадцать скрытых цитат из «Героя нашего времени» и одну – из «Княгини Лиговской». Так что параллелям тут несть числа. Печорин и Свидригайлов принадлежат к одному поколению. Оба служили в армии; оба отчаянно скучают. Оба страдают по чужим бабам (Вера, кстати, меняет двух мужей, а Дунечка двух женихов – тоже аналогия). Оба терпеть не могут Европу (Печорин готов ехать в хоть в Аравию, лишь бы не туда, а Свидригайлов – так и вовсе на Северный полюс). Оба стоят безоружными под дулом пистолета. Оба трезвенники и в еде неприхотливы… etc.

Причиной всех вариаций на тему стало, по-видимому, благоговейное отношение Достоевского к Лермонтову:

«Другой демон – но другого мы, быть может, еще больше любили… Он проклинал и мучился, и вправду мучился. Он мстил и прощал, он писал и хохотал – был великодушен и смешон… Он рассказывал нам свою жизнь, свои любовные проделки: вообще он нас как будто мистифировал; не то говорит серьезно, не то смеется над нами… Мы не соглашались с ним иногда, нам становилось и тяжело, и досадно, и грустно, и жаль кого-то, и злоба брала нас. Наконец ему наскучило с нами; он нигде и ни с кем не мог ужиться; он проклял нас… и улетел от нас» («Ряд статей о русской литературе. Введение»).

Сказано это о Лермонтове. Но, если вдуматься, – чем не конспект образа Свидригайлова? А в конечном итоге, – чем не автопортрет Ф.М.? Оба они, и Лермонтов, и Достоевский движимы были одной и той же энергией – тотальным отрицанием, оба имели полное право повторить вслед за Мефистофелем:

«Я дух, всегда привыкший отрицать
И с основаньем: ничего не надо.
Нет в мире вещи, стоящей пощады,
Творенье не годится никуда»
                                      (Гете «Фауст»).

Говорят, с каторги Достоевский вышел православным патриотом. Воля ваша, не верю. Его образцово-показательные праведники бледны, слащавы и туповаты. Грешники не в пример умнее и обаятельнее. Другое дело, что ему до смерти хотелось жить по правилам графа Уварова: «православие-самодержавие-народность». Ну да плетью обуха не перешибешь. Ф.М. считал материализм омерзительным явлением русской жизни, – но вместе с тем признавался: «Я дитя нашего времени, дитя неверия и сомнения и, по всей вероятности (я знаю это наверное), останусь им до конца моих дней». С патриотизмом вышла та же история. В «Дневнике писателя» Ф.М. изо всех сил проповедовал «почву», – но сам годами не вылазил из-за границы (долги, говорите? ну-ну…). Нечего сказать, хорош православный патриот!

Причины этой амбиваленции принято видеть в инцестуозности Достоевского. Фрейд с Нейфельдом изъездили тему вдоль и поперек, мне же остается очень кратко, конспективно повторить их выводы.

Старик Достоевский был малоприятный тип: патологически скуп, педантичен, придирчив, ворчлив, жесток, – в конце концов за то его мужички и убили. Сам же Ф.М. благоговел перед папенькой и даже сказал как-то брату Андрею: «Такими мужьями, такими главами семейств мы никогда не будем». Однако ж гони природу в дверь, она влетит в окно: подсознательная нелюбовь к отцу привела юного Фединьку к фурьеристам-петрашевцам.

«За тираном, которого Достоевский ради свободы хотел уничтожить, стоял ненавистный отец… Бессознательный ход мыслей – отец, царь – в особенности близок Достоевскому; называли же русские своего царя «батюшкой» (М. Нейфельд «Достоевский. Психоаналитический очерк»).

На каторге да в солдатах Ф.М. вроде бы пережил что-то вроде просветления. Но едва лишь всерьез дорвался до бумаги, как все пошло по накатанной колее:

«Восстание против отца, наказание и искупление – это как бы тема всего его творчества… Как ни сильна каждая его вещь…, ни одна не дала ему освобождения от его комплекса Эдипа… Он ни минуты не свободен, так как стремление к первоначальному деянию никогда не было уничтожено» (М. Нейфельд «Достоевский»).

Конфликт отцов и детей не исчерпался скандалом в благородном семействе Федора Павловича Карамазова или Андрея Петровича Версилова. Бунт Достоевского разросся до вселенских масштабов, ненависть его обратилась от земного отца к Отцу небесному. Так появились на свет многочисленные клоны лермонтовского Демона, и primus inter pares здесь – Свидригайлов. До «Преступления и наказания» подобных героев у Ф.М. не бывало.

Богоборчество Достоевского зиждется, как ни странно, на христианском же фундаменте, на антитезе двух ипостасей Божьих – Отца и Сына. Но, если разобраться, странного здесь – ровно ничего. Э. Фромм утверждал, что идея Христа по сути своей глубоко инцестуозна (иную Ф.М., надо думать, похерил бы с легким сердцем). В раннехристианские времена она строилась на глубокой ненависти иудейского люмпен-пролетариата к патерналистской власти:

«Перед нами старый миф о мятежном сыне, выражение враждебных настроений к отцу. Теперь мы понимаем, какое значение этот миф должен иметь для последователей раннего христианства. Эти люди всеми силами ненавидели власти, которые противопоставили им «отцовскую» власть… Они должны были также ненавидеть их Бога, который был союзником угнетателей… Сознательно они не смели роптать на Бога-Отца. Ощущаемая ими ненависть копилась против властей, а не против возвышенной фигуры Отца, бывшего самим божественным бытием. Но бессознательная ненависть к божественному Отцу нашла выражение в фантазии о Христе. Они поставили человека рядом с Богом и сделали его соправителем с Богом-Отцом. Этот человек стал Богом, и с ним как с человеком они могли идентифицироваться, в этом образе выразились их эдиповы желания. Христос был символом их неосознанной ненависти к Богу-Отцу… Вера в человека, вознесенного до Бога, стала выражением неосознанного желания свергнуть божественного Отца» (Э. Фромм «Догмат о Христе»).

А теперь для сравнения вспомним, как определял Кириллов того, кто придет на смену Господу: человекобог. «Богочеловек?» – попытался подсказать Ставрогин. – «Человекобог, в этом разница».

Но у разборок человека с Вседержителем со времен Марсия, Арахны и Тантала был один и тот же финал: полный кирдык. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит, – этого Ф.М. не мог не знать. Принцип неотвратимости наказания в отношениях с Всевышним действует еще круче, чем в советском уголовном праве. Парадокс, но именно к наказанию Достоевский и стремился, поскольку терновый венец давал ему право встать на одну доску с Мессией:

«Собственные муки позволили ему притязать на роль самого Христа» (З. Фрейд «Достоевский и отцеубийство»).

Это не теорема, это аксиома. По свидетельству мемуаристов, Ф.М. до конца дней своих любил по поводу и без повода цитировать Огарева:

«Я в старой Библии гадал
И только жаждал и мечтал,
Чтоб вышли мне по воле рока –
И жизнь, и скорбь, и смерть пророка».

Неизбежным следствием становится крамольная мысль: Аркадий Иванович и есть Христос образца 1866 года. Ибо тогда впервые Достоевский опосредованно, через героя уравнял свою персону с Галилеянином.

Оставить комментарий

Архив записей в блогах:
Народ, засел тут играть в ламповую Europa Universalis III. Нужен совет. Суть такова. Играю за Гольштейн (Викинги ёпт), со старта захватил Ирландию, кроме провинции Мит, которая пренадлежит наглам. Набрал соответственно за сей раш (да и последующие тоже) кучу плохой репутации и не могу теп ...
Интересное мнение с той стороны - Все примерно похоже на правду. Конечно +- По теме - ЗАЩИЩЕННОСТЬ ТАНКОВ ВТОРОГО ПОСЛЕВОЕННОГО ПОКОЛЕНИЯ Т-64 (Т-64А), «ЧИФТЕЙН МК5Р» И М60 ТАНК ЧИФТЕН - БРОНЕВАЯ ЗАЩИТА ТАНК М60А1 - БРОНЕВАЯ ЗАЩИТА БРОНЕВАЯ ...
Говорят, что нет уже пророков. Больше их не будут присылать. Завершилось время для уроков... Всё, пора экзамены сдавать! Но в нас Он больше верит, Чем верим мы в Него. И тянет время, медлит Благой Творец всего. И если присылает Рассветы и весну, Наверное, считает, Что ...
1. «О чем мы молчим с моей матерью». Сборник из шестнадцати личных историй писательниц и писателей (не скажу точно, звучит ли мужской голос в этой книге один или два раза). Их имен я прежде не встречала, но в целом это не было важно, важны были сами истории. Название книги наводило на ...
Что-то давно я не публиковала фотографии! Сейчас такое время, что окружающая среда в нашем регионе не очень-то вдохновляет на прогулки с фотоаппаратом. Но на неделе все же были дни, когда светило солнце и небо было голубым, поэтому выбралась в парк! А там прогуливающихся больше, чем ...