А ПАРИЖ -- ЭТО ПАРИЖ

maroosya — 05.10.2011 Дракон
Новая дама – инспектор. Ужасная. Огнедышащая. Женщина-дракон. Говорят – с ней невозможно договориться. Но надо идти договариваться. Все боятся. Наш редактор говорит:
-- Пошлем Гончарову. Она сообразительная, всегда найдет правильные слова, сумеет найти подход. Давай, иди – благословил меня редактор, -- Главное, имя-отчество не забудь. Ольга Сергеевна, -- редактор заглянул в бумажку, -- да, Ольга Сергеевна ее зовут. Ольга Сергеевна! – мне вслед.
Ну я пошла. Повторяла про себя, чтобы не забыть "Ольгасергеевна. Ольгасергеевна." Я. Сообразительная, ага.
Пришла. Выдохнула. Приоткрыла дверь, заглянула. Сидит. Ольгасергеевна. Большая. Мрачная. Из ноздрей дым. Буквально. Курит потому что. Медленно подымает тяжелый взгляд. Водит челюстями. Дракон. Чистый дракон.
Я: Добрый день.
Она: Ды-ыр-рррррень.
Я: Ольга Сергеевна…
Она: (ворчливо) Валентиновна.
Я: Ой… Ольга Валентиновна…
Она: (закипая) Свет-ла-на!
Я: А?!
Она: (уже сильно на взводе) Светлана! Валентиновна! Светлана Валентиновна! Шо надо?!
Я: Ничо-ничо. Извините. Ошиблась… Я… Светлана… Валентиновна…
Когда та полыхнула огнем, я уже успела прикрыть дверь.
И быстро оттуда убежала трусцой, попискивая и поскуливая от страха и бормоча: «Светланавалентиновна, главное — не забыть… Светланавалентиновна…»

Полный улет
Орали, крякали, паковали чемоданы, суетились, спорили, разрабатывали стратегию полета, строились, перестраивались, совещались о сохранении энергии в длительном перелете. Утки на нашей речке. Посидели на дорожку. Ну! Наконец разбежались – сняаааались. Эээээйэх!
Мы все выскочили, козырьком ладошку ко лбу, у кого-то глаза увлажнились – утки наши на юг улетают, в теплые края, вот и осень… Увы-увы…
А эти – торжественные, серьезные, селезень впереди – чистый боинг, гордый, шея блестит, сделали круг над нами – крылышки хлопают, ветер делают -- круг прощальный, мол, спасибо за все вам, люди добрые! Что не стреляли в нас, спасибо! Что не ловили нас, что не жарили, что не ели нас, спасибо всем вам, жители этого доброго прекрасного квартала над рекой, спасииииииибоооо!!! Мы все им машем, машем, прилетайте прилетайте к нам!
Полетали-полетали над нами, развернули гордо клин -- и… ай, да чо там! опустились на соседнее с нашей рекой озеро.
Там и перезимовали.



Все как у людей

Какой же самодовольный вид у баклажана. Этот его лиловый лоснящийся пиджак. Толстое тугое пузцо. Лежит такой важный, значительный. А рядом стыдливо простые кабачки как деревенские родственники. Среди кабачков – одна, не местная, патиссон, юная, вся в оборочках. Мадемуазель патиссон.
К ней скучающий баклажан подкатывается, мол, ну чо, лимита?
А патиссон нарядная, вся в фестончиках ему: -- А ну двигай отсюдова, дядя!
Баклажан ей: -- Ты смотри, лепнина гипсовая, я тя на икру порублю.
Мадемуазель патиссон ему в ответ: -- Хтоо?! Тыыы?!
Баклажан: -- А ну катись отсюда, периферия!
Патиссон: -- Не ты меня сюда лОжил, не тебе указывать, толстый!
Покупательница: -- Мне килограмм синеньких. И вот этот! Вот этот толстенький мне тоже взвесьте. (патиссон хихикает)
Продавец: --Возьмите патиссон.
Покупательница: -- Пожалуй… (баклажан гогочет)
Продавец: -- Что готовить будете?
Покупательница: -- Испеку. На икру порублю.
Надутые баклажан и патиссон в корзинке препираются:
-- Толстый!
-- Лимита!
-- Дебил!
-- Лепнина!
Короче -- дураки оба.




Лола
Мы ей говорим, ты, Катя, рожай, тебе же всего-то сорок три! А Катя нам: -- Даа… Он родится, свяжет меня по рукам и ногам лет на пять-десять, а потом уже старость и не захочется покупать туфли и ухаживать за нижними веками, а останутся только сериалы и цены на соль.
А Лола, она вдова, ей семьдесят пять, Кате говорит:
-- Дура ты, Катя! Я – говорит Лола – теперь только о любви думаю. Только о любви. Я присматриваю себе наряды и по утрам делаю степ-аэробику. Я бы еще и в этот танцевальный клуб ходила бы в еврейском народном доме, но там же одно старичье, песок с них сыплется. И танцуют все медленненькое. А мне бы сейчас как вдарить быстрячок! Ты знаешь, как я танцевала краковяк в школе? Лучше меня никто не танцевал. А на па-де-спань меня приглашали сразу трое. Всегда. Ну а уж танец «Конькобежцы» -- это был мой конек. Как я танцевала «Конькобежцы»!
Лола напевая какую-то старинную мелодию уходит вихляя пятой точкой в джинсах. На заднем кармане надпись: «Love girl»
Так что – рожай, Катя!

Всюду жизнь
Только улеглась, вдруг слышу:
-- З-з-зыыыыыы! З-з-зыыыыы! Ззззззыыы!!!
Матёрый, думаю, комарище – сожрет и не подавится.
Но тут из угла комнаты ему в ответ тоненькое нежное:
-- Иииии… Иииии…
И напористое:
-- Ззззыыыы!
В ответ трогательное стеснительное:
--Ииииии…
--Ззззыыы!
--Иииии…
Ну я и уснула спокойно.
В эту ночь им было не до меня.

Маня

Очень люблю стоять в очереди на почте.
Маня, прекрасная тетя Маня Фридман, живет в доме рядом с моей мамой, уже уплатила, ждет сдачу, девочка ушла просить поделиться мелочью в другой отдел.
-- Нет, вы видели? Мало того, что я стояла сюда, так я еще стою отсюда! Мелочи у нее, понимаешь, нет!.. (Та задерживается). Нет, как вам нравится?! Из-за каких-то пяти копеек я должна ждать!.. У меня ноги не казенные!.. (Очередь начинает роптать). Пошла как будто в монетный двор – печатать мои пять копеек. (Из очереди: — как не стыдно! Нате вам ваши пять копеек и идите уже!...) — Не нужны мне ваши копейки! Мне мои нужны!... Так, ладно, вы свидетели, я честно ждала… (уходит. Вдруг резко возвращается)
-- Ну и что, что пять копеек?! Да мне на них плевать! Но я из принципа буду тут стоять и ждать. Из принципа! Вот посмотрю – принесет она мою сдачу или не принесет. Вы все свидетели -- я из принципа!
Девушка, наконец, возвращается.
— Вот, но у меня только десять. У вас нету пяти копеек сдачи?..



Париж – это…
Телевидению мы не нужны. Телевидение само по себе. Мы сами по себе. Вот типичная программа одного из каналов на субботний вечер:
телесериал «Мужчина во мне»
«Пусть говорят» с Андреем Малаховым
хф «Она – мужчина»
хф «Любовь и прочие глупости»
«Секс» с Анфисой Чеховой
А в три часа ночи -- хф «Шаловливые пальчики»
И за ужином мы на кухне остервенело пультом -- щёлк! щелк! щелк!
И вдруг – сюжет. И мы все друг другу: -- тихо! а ну тихо все!
По аллее, шурша листьями, прогуливаются три… не сказать, старухи – три пожилые дамы. Хоть и одеты они в черте-что, и обувка худая, и стрижки горшочками по моде Серебряного века. Но зато голоса – молодые, звонкие, чистые, а речь – жемчуг. И говорят о простом, о своем – об их общей знакомой Маринке, о какой-то Ане, о Париже.
Это уже потом, в конце передачи выясняется, что Маринка – это Цветаева, Аня – это Ахматова. А Париж – …
Да, а Париж это Париж.
© Марианна Гончарова

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив