Вводный урок иврита для русских

Не помню - кто из моих приятелей обронил после первого занятия: "Как вообще сознание русскоязычного человека может воспринять язык, на котором неприлично звучащее слово "ялда" означает - "девочка"?
И вот - приезд, Иерусалим, обязательный "ульпан" -
курсы иврита...
Что там "ялда", доложу я вам (которая, кстати, через каких-нибудь
два-три урока бегло и просто произносится всеми как "елда")! Что
там невинная "ялда", повторяю, если наш преподаватель - неулыбчивая
религиозная женщина в парике, в глухом, под подбородок, платье с
длинным рукавом (в июле), каждые три минуты бодро повторяет
непристойное слово "схуёт", от которого напрягается и
переглядывается вся группа.
Вдруг Хана прервала свою речь, по-видимому
заподозрив, что мы не все понимаем.
- Как будет по-русски "схуёт"? - спросила она на иврите, оглядывая
класс. Повисло секундное молчание и один из учеников, пожилой
доктор исторических наук, сказал в тишине мрачно:
- Да так и будет...
И все расхохотались.
Впоследствии выяснилось, что Хана, добрейшей души человек,
рассказывая о непростой жизни в этой стране, просто советовала всем
нам хорошенько изучить свои права (они же "схуёт") с тем, чтобы во
всеоружии вступить в борьбу с пресловутым чудовищем - вездесущей
израильской бюрократией.
И просто неловко вспомнить, как по приезде в Иерусалим я отказалась
от прекрасной съемной квартиры - (редкая удача, наплыв
репатриантов, все квартиры нарасхват) - только по одной причине:
дом, в котором маклер предлагал нам снять эту квартиру, стоял на
улице Писга. Я представила себе, как сообщаю свой адрес московским
друзьям, и как, посылая письма, они выводят на конверте: Pisga -
strit...
Нет-нет, сказала я маклеру, эта квартира мне не подходит.
Вид из окна, знаете ли, спальни, не очень, знаете ли, не
фонтан...
(Между прочим, "писга" означает - "вершина". Я потом жила в
поселении, которое называлось "Вершины" - во множественном числе -
"Псагот". И ничего. Очень любила это место.)
Но в по-настоящему идиотское положение я попала месяца три спустя
после приезда.
У меня заболел зуб, и приятели порекомендовали хорошего зубного
врача, не забыв предупредить меня, что Фирочка (именно так!) -
женщина религиозная, в высшей степени деликатная, прекрасно
воспитанная и щепетильная до чопорности.
Таким образом, мне намекали, чтобы у Фирочки я не давала воли
своему языку и своей свободной манере выражаться. Какой там
выражаться, отмахнулась я, рта не могу раскрыть, всю ночь по
стенкам гуляла.
Фирочка и вправду оказалась приятнейшей особой - с круглым
улыбчивым лицом, ласковым голосом и убаюкивающей речью.
"Откроем ротик... - бормотала она нежно, колдуя над моим зубом,
-... сейчас откроем зубик... положим ватку с лекарством... поставим
пломбочку... полощите ротик..." и т.д.
Я расслабилась. Я, можно сказать, совсем размякла. Ангелы, кроткие
ангелы реяли надо мной, и один из них - в белом халате - нежно
овевал меня крылами...
Наконец я покинула кресло. То, что у зубного врача может быть
совсем не больно, само по себе было ошеломляющей новостью. Все еще
пребывая в сферах небесных, я достала из сумки чековую книжку,
ручку и, почти без усилия придав голосу интонацию кротости,
приличествующей этому религиозному дому, спросила:
- Сколько я должна вам выписать, Фирочка?
Не меняя лучезарного выражения на лице, Фирочка ласково
сказала:
- Можете выписать дохуя...
Моя рука над чековой книжкой окаменела. Умолкла музыка небесных
сфер. Все смешалось в доме Облонских.
Повторяю - я далеко не ханжа. Я, можно сказать, человек циничный,
крепкое слово ценю и употребляю, но... В нужном контексте,
помилуйте, в соответствующем окружении близких по духу людей и,
главное - к месту. Так сказать, ложка к обеду.
Не поднимая глаз от бланка чековой книжки, я сказала суховато:
- Ну... столько у меня нет. Но если вы назовете определенную сумму,
то я выпишу чек.
Взглянув на Фирочку, я впервые в своей жизни увидела физическое
воплощение литературного штампа "алая краска залила ее лицо".
Фирочка стала даже не багровой - фиолетовой. Крупные капли пота
выступили на ее высоком опрятном лбу. Я испугалась за ее
давление.
- Боже мой! Боже мой! - вскрикнула она, всплеснув руками, - Что вы
подумали?! Чек "дахуй", это значит, "отсроченный чек", а вы
подумали... в моем доме..!!
Бедная! Движимая религиозным чувством сострадания неимущей
репатриантке, она хотела облегчить мне условия выплаты. Хорошая
штука - отсроченный чек. Выписываешь его сию минуту, а деньги со
счета в банке сходят через месяц или два.
Словом, я оскандалилась.
Мои приятели сказали на это - сама виновата, мы тебя предупреждали,
что дом приличный, а ты со своими замашками...
Что касается отсроченного чека, - тут я уже навсегда держу ухо
востро, и меня провести не так просто. И вообще - как услышу
незнакомое словосочетание на иврите, в котором явственно слышны
знакомые русские слоги или даже слова, стараюсь помалкивать или, по
крайней мере, реагировать осторожно. Правда, и тут случались
накладки.
Однажды в поликлинике, в очереди к врачу со мной разговорился
старичок, одинокий репатриант. То, сё,- как всегда, разговоры у
эмигрантов, особенно пожилых, особенно одиноких, особенно неимущих,
крутятся вокруг темы "где еще что можно получить". Он говорил, я
вежливо слушала вполуха. Он рассказывал о благотворительной
столовой, в которой бесплатно кормят стариков-репатриантов.
Этим же вечером нас пригласили в гости. Семья адвокатов, в Израиле
лет уже тридцать, люди респектабельные. За ужином речь шла о
колоссальных благотворительных суммах, перечисляемых сюда
американскими еврейскими общинами. О том, как эти суммы
контролируются и на что идут. Словом, как всегда - о
злоупотреблениях израильских чиновников.
Тогда я встряла, как обычно со мною бывает, - некстати. Полезла
защищать этих чертовых чиновников. А вот, говорю, есть
благотворительная столовая.
Хозяин дома небрежно так пожал плечами, закуривая.
- А, - говорит, - да. Тамхуй.
Черт меня потянул за язык.
- Что, - спрашиваю сочувственно, - плохо кормят?
- Да нет, почему - плохо? Кормят хорошо. Только это не выход из
положения.
Тогда я и сообразила, что слово "тамхуй", собственно, и означает -
"благотворительная столовая". (Обыгрывая непристойность для
русского уха звучания некоторых слов в иврите, можно было бы
привести немало примеров. Что стоит, например, одно только слово
"ибуд" ("потеря")? А, производное от него - "ибадти" - ("я
потерял")?
Но мне не хотелось бы приводить их здесь только ради легкой усмешки
читателя. В любом языке есть слова, воспринимаемые с трудом
носителями других языков. Важно то, как влияет на человека чужая
языковая среда в совершенно новой реальности.)
В совсем уже запредельную ситуацию я попала месяца два спустя после
приезда.
С моим хорошим приятелем - историком и журналистом Мишей Хейфецем
мы ехали в автобусе в Тель-Авив, на писательский семинар. Сидели
через проход друг от друга и, надо полагать, громче принятого
разговаривали. Впереди нас сидел почтенный господин лет
шестидесяти, который время от времени оборачивался и внимательно на
нас с Мишей посматривал.
В один из таких его оборотов, когда на нас вновь остановился
пристальный изучающий взгляд, Миша, улыбнулся и спросил
доброжелательно:
- Ата (ты) - мудак?
Я онемела.
Во-первых, это неожиданное, неоправданное, чудовищное хамство по
отношению к пожилому человеку так было несвойственно Мише!
Во-вторых, непонятна была Мишина доброжелательная улыбка,
сопровождающая хамский текст, - она усиливала циничность
оскорбления.
И, в третьих - откуда израильтянин вообще мог знать это исконно
российское словечко из сленговых пластов последних лет? И почему
Миша уверен, что тот его знает?!
На какую-то долю секунды я почувствовала дурноту нереальности
происходящего.
И в этот момент, так же доброжелательно улыбнувшись, почтенный
господин охотно откликнулся на иврите:
- С чего это вдруг я - мудак? Я вовсе не мудак.
И отвернувшись, уставился в окно на дивный пейзаж, бегущий вдоль
шоссе.
- Так вот, - увлеченно продолжал Миша Хейфец, как ни в чем не
бывало, снова обращаясь ко мне, - я, значит, иду в Центральный
архив...
- Миша... - пролепетала я, впервые в жизни ощущая буквально, что
значит выражение "поехала крыша", - Миша, за что ты обозвал этого
человека?
- Кого? - изменившись в лице, спросил Миша. - Как - обозвал?
- За что ты обозвал его "мудаком"?
Хейфец напрягся и... расхохотался.
- "Мудъаг"! - повторял он, хохоча, - "мудъаг" - "обеспокоен"! Я
спросил его - не обеспокоен ли он чем-то. Он ответил: с чего это
вдруг мне беспокоиться?
Однако, живешь-живешь, и привыкаешь... Более того - постепенно
теряешь чувствительность "русского уха" к звучанию слова, начинаешь
прилагать немыслимые усилия, чтобы не засорять речь привычными
названиями на иврите. И это, поверьте, действительно требует
значительных усилий, потому что иврит - как язык - более "удобен" в
употреблении, сжат, краток, ёмок.
Отрывок из Пятикнижия на иврите занимает на странице, скажем -
три-пять строк; перевод на русский того же отрывка занимает почти
всю соседнюю страницу.
Гораздо проще, рассказывая о знакомом, которого на службе перевели
в статус постоянного работника со всеми вытекающими из этого
статуса льготами, - сказать "он получил "квиют", чем вот так, как я
- двумя строками выше - объяснять это по-русски.
Гораздо быстрее сказать "мисрад-клита", чем " министерство
абсорбции новых репатриантов". Посопротивляешься с полгода, а потом
и рукой махнешь. Жизнь плотная, не до разговоров, ну его - так
проще. Вот и слышишь то и дело в автобусе разговор двух, вполне
российского происхождения, особ:
- Я говорю "менаэлю" (начальнику): пока я не подпишу "хозе"
(договор) со всеми "тнаим"(условиями) - я работать не стану. Я без
"пицуим" (денежной компенсации при увольнении), без оплаченных
"несиёт" (поездок на работу), без "битуах леуми"(национального
страхования) и без "купот-гимел" (пенсионных касс) не буду
работать!
До отъезда мне несколько раз попадались книги ивритских писателей,
переведенные на русский язык. Одна была из жизни мошава -
сельскохозяйственного поселения. Жители мошава назывались
"мошавники". Я читала и содрогалась. Как же не чувствует
переводчик, думала я, что это слово ассоциируется в русскоязычном
сознании сразу с тремя словами: "мошенник", "шавка" и
"мошонка"!
Прошло несколько лет, и я совершенно спокойно слушаю в последних
известиях и про мошавников, и про кибуцников. Да что там! -
абсолютно не моргнув глазом перевариваю какое-нибудь "мемшала
мехуевет" (правительство обязано).
Я даже привыкла, наконец, к тому, что имя моей дочери Евы звучит в
настоящем, первородном варианте как "Хава" (правда, с ударением на
последнем слоге). Мне уже не слышится в звучании этого имени
словечко провинциальных лабухов - "хавать". Я уже не морщусь, когда
звонит ее одноклассница и спрашивает Хаву. Я просто вежливо
отвечаю, что Хавы нет дома. Больше не ассоциирую. Сознание
отсекает. Сознание раздваивается и живет отдельной - русской жизнью
- дома, в кругу близких друзей.
Мимо меня течет густая плотная река жизни на иврите. По
необходимости я вступаю в эту реку и осторожно плыву мелкими
неуверенными гребками, никогда не заплывая на глубину - боюсь
утонуть.
Вот и сейчас, сижу за компьютером, а в соседней комнате ссорятся на
древнееврейском дочь и сын. Они долго и подробно выясняют
отношения, прибегая к сложным словесным выкрутасам (большинство из
них я не понимаю и не вдаюсь); это совершенно не похоже на русскую
ругань - иные принципы словообразования.
И я уже не расстраиваюсь, я смирилась - у них свой язык, у меня -
свой.
Вот только пытаюсь еще - довольно жалко - "качать права" в
собственном доме. - "Со мной - только по-русски!" - кричу я в ответ
на ту или иную, обращенную ко мне фразу на иврите. И они пытаются,
бедные. "Хочешь макарон?" - спрашиваю я дочь, и она отвечает
смиренно: - "Нет, спасибо. Я - не любовник макарон." Или, когда мне
звонят и, попадая на дочь (голоса похожи), спрашивают: "Это Дина?",
она отвечает терпеливо: - "Нет, это ребенок от Дины. Она не
находится". Как говорит мой муж ядовито: "за этим, кажется и ехала,
голубушка?"
Кстати, есть слова в иврите до смешного похожие и по смыслу и по
звучанию на русские. Например, слово "нудник", означающее просто -
"зануда". Израильтянин, мой сосед, прогуливая своего кобелька, не
обделяющего вниманием ни одной суки, говорит горделиво:
- У (он) романтик ве (и) нудник!
Что касается настоящего русского мата в полнокровной повседневной
жизни израильтян, то он тоже имеет место. Да и как же иначе -
страну эту строили, главным образом, выходцы из России, люди, поди,
не чуждые традиции ядренного русского слова. А условия жизни в
Палестине начала века, губительный ее климат и непростые, мягко
говоря, взаимоотношения евреев с арабским населением очень и очень
располагали к широкому употреблению глубинного матерного пласта
русского фольклора.
Правда, с течением времени смысл того или иного выражения
сместился, как-то смазался, пожух.
Например, очень распространенное здесь выражение "лех кебенимат"
означает всего навсего что-то вроде - "иди к черту".
В Тель-Авиве даже есть ресторанчик - "Кебенимат".
Не была там ни разу. Не знаю - что подают.
מרינה מלצר
https://anatoligreen.dreamwidth.org/2182757.html
|
</> |