Убунту

ДЕТСКИЙ ДОМ

В этом старом деревянном доме, покрытом отслоившейся зеленовато-грязной краской, стоял затхлый запах сырости, тишины и плесени. Казалось, такие звуки, как детский смех, шумные игры, ссоры и плачь, не должны проникать сюда и нарушать покой его привидений, но они проникали…

Особенно страшно было на втором этаже, там находился лазарет. В него-то я и попала почти сразу после приезда… Сказались, видимо, пара месяцев ежедневных слез до двух часов ночи… Я наивно полагала, что не каждое детское сердце выдержит расставание с домом, с мамой… Я ошибалась – каждое. Я думала, что я не выдержу – моя песенка спета: меня выдавили из семьи, как нарыв на грязном теле… Какой смысл жить дальше, если ты уже никому не нужен?

Наверно, нормальные люди задумываются о смысле жизни во взрослом возрасте. У них даже есть теории: негативистские, позитивистские, древнегреческие, римские… У меня не было теорий. Я сидела на кровати, поджав ноги к груди, изо всех своих щенячьих силенок с ужасом упираясь спиной в подушку, прижатую к спинке из металлических прутьев. В моей взлохмаченной, не первый день непричесанной голове, метались беспорядочно мысли, сталкиваясь друг с другом, не находя взаимопонимания и смысла в самих себе: для чего я живу? Говорят, Бога нет… если нет, с кем я общаюсь внутри себя? Могла ли я что-то изменить до тех пор, пока не появилась на свет? Ну, например, родиться в лучшей семье? или не рождаться? Существуют ли привидения в реале? Кто-то скрипнул половицей в соседней палате…

Внутри от горя все сжалось в тугой комок и превратилось в тяжелый камень. Эта тяжесть в груди мешала мне жить: двигаться, говорить, мыслить… Старый холодный дом скрипнул форточкой протяжно и заунывно: так, наверно, призраки жалуются на свою тяжкую долю… Мне страшно, страшно так, что заледенели руки и ноги, но я боюсь двинуться на кровати, чтобы натянуть одеяло: кровать тоже будет недовольно скрипеть, абсолютно с тем же звуком, как скрипела однажды в детстве веревка, раскачивающая на ветру висельника… Кричать? Страшно. Собственный крик пугает еще больше. Да и какой смысл в крике? Никто не придет… А, если вдруг и придет, то скорее всего накричит на меня и объяснит, что я дура…

В очередной раз наревевшись и устав от единственной позы, успокоив себя, как могла, детскими мыслями: «Я живу в СССР. Все-таки мне повезло: утром придет нянечка и принесет мне кашу и какао. Кашу я не хочу, а от какао меня рвет каждый раз, но это не главное. Главное, что кто-то придет и позаботится обо мне. А вот в Африке о детях вообще некому заботиться и они там умирают от голода… Нет, все-таки мне повезло: хорошо, что был Ленин, жалко, что он умер…», я засыпаю…

Однажды, в какое-то утро я просыпаюсь не от шуршания грязной тряпки по деревянному полу, а от чувства, что на меня кто-то внимательно смотрит. Наверно, это солнышко. Солнышко бьёт в глаза и не даёт их открыть.

- Привет! Хватит спать уже! Я тебя уже полчаса жду…

И я вдруг понимаю, что кому-то нужна. И кажется, все мои призраки, болезни и страхи резко испугались этого открытия и забились в ту дальнюю дыру под плинтусом, откуда каждый вечер выходит мышка, чтобы доесть мой ужин.

- Привет… Ты кто?

- Я- Сашка. У меня тут никого нет. Я подумал, вдруг ты будешь со мной играть?

- Играть? А во что мы будем играть? – это становится интересным, даже забавным: я с радостью взмахиваю одеялом, словно крылом, и спускаю босые ноги на теплый пол. Кажется, я не вставала с кровати два месяца. Меня шатает от слабости.

- Ну, я хотел тебе показать подъемный кран. И еще библиотеку. Тут есть чудная библиотека… Ты любишь читать?

- Ты так странно говоришь… «Чудная»… я не знаю… наверно, люблю. Я люблю сказки.

- Там есть сказки. Давай лопай скорее и пошли!

И я заталкиваю в себя холодную кашу, давясь от признательности к этому мальчику с глазами, как горящие угли, и магическими ресницами, притягивающими взгляд.

- У тебя бархатные глаза…

- Какие?

- Я не знаю… У моей мамы есть… было… длинное черное бархатное платье. Оно было такое мягкое… как твои глаза.

- Ну, ладно, пошли уже. Одевайся. Я жду тебя в соседней палате.