Созончук Владимир следователь прокуратуры 2

jlm_taurus — 29.05.2025 "О нарушениях законности, допущенных непосредственно следственной группой под руководством Гдляна и Иванова, мне сложно делать какие-либо определенные однозначные выводы, так как я не являлся ни соучастником, ни очевидцем таковых нарушений, хоть и был там в то время, и работал по аналогичным делам. Проживая в одной гостинице, мы были знакомы с многими ребятами из группы Гдляна – Иванова. В то же время, мы друг с другом деталями своих уголовных дел, а также методикой расследования их, доказывания вины обвиняемых, не делились, это было не принято. И такой вариант поведения был правильным.

Во-первых, это было связано с необходимостью хранить следственную тайну по расследуемым делам. Тем более, это было важно тогда в условиях пребывания в Узбекистане, так сказать, в чужой стране, где не знаешь, кто тебе друг, а кто враг. Поделиться какими-то деталями по расследуемым делам друг с другом могли лишь ребята, которые абсолютно доверяли один одному. Таковым для меня близким коллегой был мой земляк, работавший следователем по особо важным делам прокуратуры Минской области, Гончар Тарас Григорьевич. который в те времена входил непосредственно в состав следственной группы под руководством Гдляна и Иванова. Тарас в основной «дислоцировался» в Бухаре, но иногда приезжал и в Ташкент, где мы с ним пересекались.

И вот он как-то рассказал, что в их группе имеется следователь, командированный из Армении, Альберт Карташян, о методах работы которого перешептываются между собой другие следователи их следственной группы. Суть этих разговоров в том, что Карташян в их группе считается «колуном», т.е. тем, кто обладает способностью «расколоть» допрашиваемого, то есть побудить лицо дать признательные показания по делу: рассказать о совершенных лично преступлениях, либо об известных преступлениях, совершенных иными лицами. Однако, согласно рассказу Тараса, Карташян при этом использует недостойные и недопустимые методы, в частности грубит, угрожает допрашиваемым, унижает их человеческое достоинство, плюет им в лицо, даже, не смотря, на то, что перед ним оказалась женщина или старик.

Сейчас читатель может спросить у меня, а почему ты такой правильный, понимая, что Карташян творит беззаконие, узнав об этом, не отреагировал, не сообщил куда-либо наверх. Что я могу сказать в порядке ответа на этот вопрос. Во-первых, я был на тот момент по большому счету, 25-летним мальчишкой. Во-вторых, понимал, что это лишь разговоры, которые случайно дошли и до меня, и чем мне их подтвердить. В - третьих, исходил из того, что в самой гдляновской группе работает масса следователей, не глупее и опытнее меня, оснований сомневаться, в порядочности которых, у меня не было, которые должны были реагировать на такие беззакония, если они имели место быть, а также, что имеются надзирающие за следствием прокуроры в прокуратуре Союза, которые обязаны реагировать на поступающие жалобы о подобных методах следствия.

Из Узбекистана домой в Беларусь я вернулся осенью 1987 года. Группа Гдляна еще продолжала осуществлять свою деятельность. Уголовное дело о допущенных этой группой нарушениях законности было возбуждено лишь 25 мая 1989 года прокуратурой СССР. К производству его принял Илюхин Виктор Иванович, работавший на тот момент заместителем начальника главного следственного управления прокуратуры Союза ССР. За давностью времени, к сожалению, не помню, в связи с чем я был вызван в кабинет к Илюхину, о чем шел разговор, какие вопросы он задавал.

К тому же, сейчас, в процессе написания мною настоящего своего повествования, я ознакомился с его книгой «Вожди и оборотни, прерванное расследование», написанной по результатам проведенного в 1989-91 годах под его руководством расследования уголовного дела, возбужденного по фактам допущенных группой Гдляна - Иванова нарушений законности при расследовании узбекских дел.

Эта его книга, своего рода обвинительное заключение, не могла оставить меня равнодушным. Я всегда выступал и выступаю за справедливость. Применительно к юриспруденции, мы знаем, что не всегда законность и справедливость в конкретном случае соответствуют друг другу. В книге Илюхина приведено множество свидетельских показаний о том, что вытворял в составе следственной группы Гдляна уже вышеупомянутый Карташян. Это полностью соответствует тому, что мне рассказывал мой коллега Гончар Т.Г. еще тогда в 85-87 годах, о чем я выше поведал. Поэтому, у меня нет никаких оснований сомневаться в достоверности этих установленных уже группой Илюхина фактов.

Как, собственно, и та масса свидетельств, доказательств, изобличающих преступные действия в виде превышения власти со стороны другого следователя гдляновской группы Пирцхалавы К., изложенных в книге Илюхина, у меня, как юриста, также не вызывает никаких сомнений в том, что если бы уголовные дела в отношении этих двоих следователей были рассмотрены судом, то по ним однозначно были бы вынесены обвинительные приговоры. И это было бы и законно, и справедливо. А вот можно ли преступные действия Карташяна и Пирцхалавы вменить Гдляну, как их вышестоящему руководителю в следственной группе, и прошло бы это обвинение через суд, здесь уже возникает вопрос.

Когда то, после 12 лет работы следователем в прокуратуре, когда я переходил на работу адвокатом, я дал себе зарок, никогда не защищать сотрудников правоохранительных органов,в первую очередь, милиции, обвиняемых в применении физического насилия.

Касаемо возможности ударить допрашиваемого тобой лица, не могу здесь не рассказать о том, единственном случае в моей следственной практике, когда очень сложно было сдержаться, но я все - таки сдержался. Более того, я уже выше о нем рассказал. Это тот случай, когда уже неоднократно упоминаемый мною мой подследственный Урунов в ходе допроса его мною в следственном кабинете в здании КГБ, где мы работали с арестованными, когда я стал выкладывать ему ряд собранных доказательств, уличающих его в том, что он, находясь под стражей в СИЗО КГБ, организовывал убийство лица, изобличавшего его в получении взяток, не выдержал, взорвался, стал угрожать мне, заявив: « ты думаешь, мы не найдем в Белоруссии твоих родителей». После этих слов прямо подмывало съездить по роже. Но я сдержался. Не нравлюсь тебе я, мои действия, пиши жалобы. Даже угрожай лично мне, я переживу. Но, при чем здесь мои родители?

Кстати, Илюхин в своей книге упоминает и Урунова. Он ссылается на рассказ (или показания, быстрее всего рассказ) Урунова о заме Гдляна - Николае Иванове, что, дескать, последний своего рода исповедовался перед Уруновым, рассказывая, какие они с Гдляном великие, и что имеют претензии и основания войти в историю. Не знаю, было ли такое общение у Иванова с Уруновым. Сомневаюсь, хотя, кто его знает. Но мне не понятно другое - для чего Илюхин к концу своего достаточно убедительного и юридически доказательного повествования о конкретных фактах допущенных нарушений законности, вставил эпизод якобы с рассказом Урунова,и, этим самым, как бы причислил Урунова также к числу лиц, необоснованно пострадавших.

Урунов группой Гдляна не арестовывался, о чем недостоверно указывает в своем повествовании Илюхин. Дело в отношении его расследовалось не группой Гдляна, а нашей группой, о чем я уже выше указывал, находилось у меня в производстве, и мы – представители прокуратуры УзССР, под эгидой которой работали, его направляли в суд.

Кстати, тот же Гдлян в те годы в присутствии Иванова сказал мне, что, дескать, ты должен подвести этого негодяя Урунова под расстрел, на что я ему ответил, что у Вас возможностей, и опыта больше, и Вы можете дело Урунова забрать в свою группу. Но, так как Урунов не шел ни на какое сотрудничество со следствием, фактически отказывал и группе Гдляна, и нам в даче показаний о передаваемым наверх в Москву взятках, хотя и написал несколько заявлений о якобы передаче денег Чурбанову, начальнику УБХСС МВД СССР Перевознику, от которых затем отказался, а, лишь писал фиктивные явки с повинной о якобы полученных им от своих врагов-подчиненных взятках, то такое дело Гдляну было не нужно.

А вот наработанное нашей группой Логвинова дело о взяточничестве бывшего начальника Наманганского УВД, если не ошибаюсь, по фамилии Махамаджанов, который без применения к нему насилия, и без плевков в лицо, признал нашей группе получение где – то 120 тысяч рублей взяток, и наверное (уже не помню) давал какие-то показания о передаче взяток наверх, Гдлян быстренько забрал в свою группу для присоединения к их делу.

По данному эпизоду в отношении вышеуказанного Наманганского начальника УВД Махамаджанова основную часть работы проделал член нашей группы Чилингарян Артем Сергеевич – следователь прокуратуры г. Еревана, с которым я совместно также несколько раз летал в Наманган по этому делу. И вот, когда Гдлян забирал данный эпизод, данное дело к себе в производство, он предлагал и Чилингаряну (надо полагать, не в последнюю очередь, учитывая армянский земляческий фактор) переходить в его следственную группу. Но Артем отказался, мотивируя это, наряду с прочим, и тем, что он не может оставить нашу группу, нас – ребят, с которыми вместе проделали большую работу, при этом сдружились. Артему было 37 лет, и он нас молодых, так сказать, в определенной степени опекал. Во время совместных обедов или ужинов, старался сам за всех нас рассчитаться, что даже меня в определенной степени, обижало. Я требовал от него этого не делать.

Здесь не могу не остановиться на частностях жизни (и смерти) этого уважаемого мною коллеги, хотя они вроде и не имеют отношения к нити моего повествования. Но для меня это важно в контексте воспоминаний о том периоде работы и жизни. Когда мы там в Ташкенте отмечали очередной день рождения Артема, 37-й (или 38-й, точно не помню) день его рождения, он на этом праздновании произнес такие слова, что, дескать, если переживу этот год, то буду и дальше жить. На наши недоуменные вопросы, почему он это сказал, Артем рассказал, что есть какой-то рок применительно к мужской линии его семьи. Его дед умер на этом году жизни, его отец умер на этом году, и вот он вступает в этот год. Мы ему пожелали здравия на многие годы, чтобы он прервал этот злополучный рок. Но, к сожалению, нашим пожеланиям не суждено было сбыться. На майские праздники я поехал в горы Чимган отдохнуть, а по возвращению узнал, что у Артема случился инфаркт, и он в больнице. Через месяц он был выписан, и направлен на реабилитацию в расположенный рядом с Ташкентом санаторий. Казалось, все будет хорошо. Но, произошел повторный инфаркт, и мы нашего коллегу отправили домой в Ереван самолетом в цинковом гробу. Гдлян с Ивановым, кстати, также пришли проводить его в последний путь.

Спустя годы, в 2014 (или 2015) году, я с супругой вылетели в Батуми, чтобы отдохнуть на море. Но, так как море «не принимало» из-за случившегося тогда необычно сильного и продолжительного шторма, объездив Грузию, я решил поехать в Ереван, чтобы навестить могилу Артема. Кроме того, помня, что у Артема по состоянию на 86-87 годы был 15-летний сын, о котором он беспокоился из Ташкента, так как парень находился в переходном возрасте, понимая, что сын Артема уже должен был перешагнуть роковой для их рода год жизни, мне хотелось прояснить и этот вопрос. Найти могилу Артема в Ереване оказалось не просто. Ни в прокуратуре города, ни в прокуратуре республики мне ничем не помогли.

Сказали, что прошло время, везде работают новые люди, которым ничего не известно о старых кадрах. У меня сложилось впечатление, что никто реально не захотел мне помочь, а просто отмахнулись. Но, мир не без добрых людей. В приемной прокуратуры республики разговорился с красивой армянской женщиной-адвокатом моего возраста, которая сказала, что, лично она знакома с Чилингаряном не была, но сможет мне помочь, так как дружит с ребятами в отставке из системы прокуратуры того времени. И, действительно, на следующий день я, с бывшими коллегами Артема по работе в прокуратуре Армении, навестил его могилу. Что касается сына Артема, то парню удалось прервать рок рода Чилингарянов, но, к, сожалению, не надолго. В возрасте 41 года он утонул в озере Севан, спасая тонувшего там товарища, и похоронен рядом с отцом. Как мне рассказали коллеги Артема, жена его с дочерью давно эмигрировали, и проживают где-то в Америке.

После посещения кладбища, коллеги Артема категорически не отпустили меня, а в ресторане одного из крутых отелей, в дирекции которого работал после выхода в отставку бывший начальник следственного управления прокуратуры, накрыли стол. И так получилось, что эти гостеприимные армяне в добрых традициях армянского народа, не только вспоминали Артема, но, в не меньшей мере чествовали меня, высказывая в мой адрес слова благодарности и уважения, что я через 27 лет приехал в Ереван, чтобы найти могилу и поклониться своему коллеге, их земляку. Не скрою, было приятно до слез. Несмотря на такую печально-торжественную атмосферу, я не сдержался, и спросил, что они могут мне сказать о еще одном их земляке, и коллеге по работе в прокуратуре - Карташяне Альберте. Ничего хорошего о нем из уст его бывших руководителей и коллег, я не услышал. Мне рассказали, что да, приходили когда-то из Москвы документы на его арест и экстрадицию с изложением в них убедительных доказательств его виновности. Но, в связи с тем, что уже наступило время распада Союза, суверенитета республики, в выдаче гражданина Армении Карташяна было отказано.

Но, возвращаемся в 1987 год в Ташкент. После того, как по делу Урунова следствием было принято окончательное решение, Лаптев попросил задержаться на пару месяцев, чтобы расследовать небольшое дельце в отношении содержащегося в СИЗО Ташкента бывшего сотрудника узбекской милиции некоего Турдыева, который из тюрьмы в различные инстанции направлял анонимные письма, в которых бездоказательно писал о якобы получении взяток отдельными вновь назначенными руководителями МВД и прокуратуры, из числа приезжих, которых я выше уже называл варягами. Я согласился, так как дело, возбужденное в отношении вышеуказанного лица о совершении им клеветы с обвинением лиц в совершении тяжких преступлений, не представляло никакой сложности, и не могло занять много времени.

Автор писем был установлен, почерковедческая экспертиза категорически подтверждала исполнение текста писем данным лицом. Оставалось провести пару допросов подозреваемого, потерпевших, проверить доводы, которые будут выдвигаться подозреваемым в свою защиту, в случае, если он будет настаивать на достоверности фактов информации о взяточничестве, предъявить обвинение, ознакомить с делом, и написать обвинительное заключения, чем я и занимался.

Закончив эту работу, я в очередной раз перед Лаптевым поставил вопрос о закрытии моей без малого двухгодичной командировки, чтобы я мог вернуться домой в Беларусь, Лаптев всячески не хотел меня отпускать. Он вел речь о том, что я должен дать согласие на назначение меня на штатную должность следователя по особо важным делам прокуратуры Узбекской ССР. В связи с тем, что многих местных неблагонадежных прокурорских «ушли», имелся некомплект в системе прокуратуры, включая следственный аппарат. Виталий Юрьевич, зная, что я возвращаюсь в небольшой районный центр возле Минска, где проживаю в общежитии, вел речь, что я получу двухкомнатную квартиру на проспекте Шарафа Рашидова в центре Ташкента, и мы дальше вместе будем вычищать Узбекистан от скверны взяточничества. По тогдашнему узбекскому законодательству следователь центрального аппарата республиканской прокуратуры имел право на дополнительную жилплощадь, поэтому холостяк получал не одно, а двухкомнатную квартиру.

Я ему: Виталий Юрьевич, о чем Вы говорите, о какой дальнейшей борьбе со взяточничеством? Вы что не видите, для чего приезжал Илюхин? Наша борьба заканчивается. Дана команда сворачивать ее. Слишком высоко Гдлян с Ивановым замахнулись, добрались в Москве до ЦК КПСС, вроде ставили вопрос применительно к привлечению к ответственности Соломенцева – председателя комиссии партийного контроля ЦК КПСС. Так что подписывайте мне закрытие командировки, и поеду я домой в свое общежитие. К тому же, есть такая народная мудрость, или пословица, что всякому овощу свое время.

У нас в Беларуси должность следователя республиканской прокуратуры занимают ребята со значительным профессиональным опытом, стажем работы, в званиях не ниже майора, а не лейтенанты, каковым являюсь я. При этом, про себя подумал, что оцениваю свои профессиональные способности не хуже некоторых ваших набранных местных «важняков», с которыми приходилось работать. Так что пришлось Лаптеву закрыть мою командировку, выдав на руки положительную характеристику за время пребывания в Узбекистане для предоставления по месту моей основной работы в Беларуси.

Что касается вроде определенной нестыковки, что квартиру в 1987 году Лаптев обещал предоставить на проспекте им. Шарафа Рашидова, хотя последний был низвергнут с пьедестала и перезахоронен еще в 1986 году. Да, это так, несмотря на состоявшееся перезахоронение, проспект еще назывался его именем. Мне хорошо запомнился тот день, когда в наступившую ночь произошла эксгумация Рашидова с последующим перезахоронением его. У меня в тот вечер в гостинице была в гостях коллега – красивая девушка из какой-то областной прокуратуры РФ, также пребывавшая в командировке в качестве прокурора по поддержанию обвинения в суде, которая проживала в другой гостинице, расположенной на удалении от гостиницы Ташкент, в которой проживали мы – следователи.

Когда я пошел вечером ее провожать, то тот участок в центре Ташкента, где находилось захоронение Рашидова, и мимо которого следовал наш путь, был оцеплен гражданскими лицами и милицией. Нас не пропустили, несмотря на прокурорские удостоверения, и мы, не понимая, что случилось, почему оцепление, вынуждены были делать большой круг. Лишь на утро, следуя на работу к зданию КГБ, я увидел, что место, где вчера было захоронение Рашидова, сегодня заасфальтировано свежим асфальтом, превратившись за ночь фактически в танцевальную площадку.

По возвращению домой в Беларусь, естественно, связь с Лаптевым прекратилась. Когда-то я прочитал, что его спустя некоторое непродолжительное время после моего отъезда переместили из Узбекистана в какую-то автономную республику или область на Кавказе, вроде в Осетию. Из всей информации о нем: личного общения за два года совместной работы в Узбекистане, сведений из интернета о его борьбе с мафией в Красноярске, для меня является однозначным, что это был великий следователь, сильнейший профессионал своего дела, бескомпромиссный и бескорыстный борец со взяточниками и расхитителями государственной собственности. Для нас – молодых следователей, когда мне было 25 лет, а ему, наоборот, 52, это был безукоризненный авторитет в следственном деле. Что не мешало мне спорить с ним, доказывать ему свое несогласие по тем или иным вопросам, о чем я писал выше. Но, к сожалению, как и многие представители следственно-прокурорской системы, Виталий Юрьевич был не без наличия обвинительного уклона.

По состоянию на 1989 год, когда уже все более громко зазвучала информация о нарушениях законности при расследовании в Узбекистане, это не могло не затронуть и Гайданова Олега Ивановича, и он с должности заместителя прокурора Узбекистана был перемещен на должность прокурора Целиноградской области в Казахстан, а после распада СССР переместился в Россию, и по состоянию на 1994 год дослужился до должности заместителя Генерального прокурора России. За период же моего неоднократного общения с ним в те два года пребывания в командировке в Ташкенте, впечатления и воспоминания остались положительными. Руководитель достаточно высокого ранга применительно ко мне – молодому, можно сказать, начинающему следователю, и другим таким же, как я, моим коллегам, он никогда не проявлял какого-либо высокомерия, амбициозности, не показывал, что мы ему «не ровня», не проявлял какого-либо командного тона, не терпящего возражений. С Гайдановым с 1987 года я не встречался никогда.

А вот с Т. Гдляном, спустя определенное время после моего убытия из Ташкента, мне пришлось еще один раз встретиться. Было это в Москве, когда я в 1991-1992 годах принимал участие в расследовании уголовного дела о заговоре высших должностных лиц СССР, создавших незаконным путем так называемый государственный комитет чрезвычайного положение (ГКЧП), и отстранивших на несколько дней Президента СССР Горбачева М.С. от власти. В ходе расследования данного уголовного дела было установлено, что гкчписты планировали интернировать (задержать, лишить свободы передвижения) ряд известных общественных и политических деятелей Москвы, боясь, что они могут быть в числе активных лиц, которые попробуют воспрепятствовать деятельности ГКЧП. Среди таких лиц в списках на интернирование оказался и Т.Гдлян.

Подводя итог моим воспоминаниям о тех временах моего пребывания в Узбекистане, хочу расставить акценты на следующем. Для меня является очевидным, что в то время весь Узбекистан был поражен системой хищений и взяточничества. В первую очередь, в таких сферах и отраслях, как производство хлопка, государственная система общепита и торговли. Основу для масштабных миллионных хищений в хлопкодобывающей отрасли заложило обещание Рашидова Брежневу и ЦК КПСС, добыть, если не ошибаюсь, шесть миллионов тон хлопка, что было нереально.

Приписки в количестве якобы выращенного и заготовленного хлопка повлекли перечисления соответствующим добывающим и перерабатывающим хлопок предприятиям миллионных денежных сумм, которые изымались соответствующими руководителями предприятий. Последние были вынуждены делиться этими денежными средствами, так как необоснованное получение их было известно руководящим партийным, управленческим, а также правоохранительным органам. Представители органов власти и управления этим подношениям в основной массе своей не противились, а многие представители правоохранительных органов еще и вымогали взятки. Рождалась, своего рода круговая порука, которая многих устраивала.

Здесь не могу не обосновать конкретным примером сделанный мною выше вывод о хищениях и в системе общепита. В столовой в здании республиканской прокуратуры Узбекистана в Ташкенте, нас - обедавших там работников, постоянно обсчитывали. Как я понял, местные принимали это, как данность. Только мы - приехавшие из Беларуси, Украины, России были возмущены, делали замечания работникам столовой, чтобы они прекратили этим заниматься, хотя бы по отношению к нам. Ничего не помогало. Мы были вынуждены вызвать сотрудников ОБСС, которые провели контрольную закупку. Но, и после этого, дело до суда, как я помню, не дошло, его «похоронили» те местные правоохранители, которые им занимались на своем уровне.

У меня складывалось впечатление, что местные правоохранители: сотрудники милиции, прокурорские работники во взаимоотношениях с работниками общепита исходили из того, что сегодня ты меня обсчитаешь на полрубля, но завтра принесешь мне не одну сотню рублей, и таким образом сочтемся. Может, поэтому, представители общепита и были вынуждены сегодня обсчитывать, чтобы завтра было что занести в качестве взятки.

Аналогичным образом происходило и в сфере торговли, где за счет обсчета, недовеса, усушки и утруски имелась возможность изымать немалые денежные средства. Именно, со злоупотреблениями в этих трех сферах в ходе работы в Узбекистане приходилось непосредственно сталкиваться, устанавливать их, поэтому, беру на себя ответственность делать соответствующие выводы. О хищениях в других сферах производственной деятельности подобных выводов делать не буду, так как через собственную практику информации не почерпнул.

Основная масса людей, с которыми нам приходилось общаться в те два года по роду нашей работы (сотрудники милиции, представители торговли, общепита), относились к категории не самых бедных людей. При обыске в квартире того же Урунова, в шкафах было зафиксировано с десяток костюмов, в том числе пяток из них новые, не бывшие в употреблении, так как были еще в упаковках. Тогда внутри меня, у которого на тот момент, наверное, вообще не было ни одного костюма, кипело негодование от осознания того, что все это приобретено не на заработную плату. Правда, сейчас, с высоты прожитых лет, тот мой юношеский максимализм в значительно степени прошел. Теперь и у меня в шкафу имеется не один костюм, а также пришло понимание, что у человека, тем более, занимающего определенный статус в социальной иерархии, должен быть не один костюм. Тем не менее, тогда в Узбекистане поражало то социальное размежевание, когда одни «жировали», а другие, те, кто на солнцепеке собирали на полях пушинки хлопка, питались в основном лепешкой с чаем.

С этим я столкнулся, воочию увидел, когда оказался в Папском районе Наманганской области, где располагались владения всесильного при Рашидове руководителя своего рода аграрного холдинга Адылова, у которого была даже своя тюрьма для содержания неугодных. Хочется ошибиться, но думаю, что и к настоящему времени социальное расслоение в Узбекистане остается значительным, что в этом отношении там мало что изменилось.

В связи с этим, возникает вопрос, а нужно ли было проводить всю ту борьбу, собирать со всего Союза следователей, направлять их в данную союзную республику. Я не готов однозначно ответить на этот вопрос. Это очень сложный вопрос. Он не столько правовой, сколько политический и социальный. Сейчас, когда республики самостоятельны, все ясно и понятно, что, вопросы борьбы с преступностью, к которой относятся и хищения со взяточничеством - это внутренние дела суверенного государства, и нечего там делать пришлым варягам. Но тогда страна то была общая…

В то же время, со всей ответственностью заявляю, что так называемые простые люди в Узбекистане, те, о которых я выше указал, что питались лишь лепешкой с чаем, в те времена очень положительно относились к приехавшим следователя и к нашей работе. У них появилась надежда, что с нашей помощью, им удастся каким - то образом добиться хоть какой-то социальной справедливости, о которой всем тогда трубила коммунистическая пропаганда, что все люди равны перед законом, что все имеют равные права и возможности, все одинаково хорошо живут, а люди видели, что все это не так.

За двухлетнее пребывание в этой прекрасной солнечной республике, у меня сложились самые хорошие впечатления в целом об узбеках, как людях, как нации. Они очень во многом схожи с белорусами своей добротой, сердечностью, мягко характерностью, покладистостью. Поэтому, не удивительно, что в то время было много совместных белорусско-узбекских браков, образовывалось много таких межнациональных семей.

Согласно информации из интернета, после распада СССР в декабре 1991 года Президент Узбекистана Каримов помиловал всех осужденных по так называемым хлопковым делам, отбывавших наказание на территории Узбекистана.

Считаю такое решение правильным, тем более, с учетом уже имевшейся к тому времени находящей свое подтверждение информации о допущенных в ходе следствия многочисленных нарушениях законности. Понятно, что после этого из тюрем вышли, как люди, применительно к доказанности вины которых имелись сомнения, так и те, чья вина была бесспорно установлена. Но, и при таком раскладе, с учетом текущего политического момента, когда республики провозгласили свою самостоятельность и независимость, и с учетом имевшихся в общественном сознании большого количества граждан Узбекистана убеждений, о том, что приехавшими и работавшими под эгидой имперской СССРовской власти следователями творился «беспредел» в отношении узбекского народа, решение Президента считаю правильным.

Когда-то, если не ошибаюсь, К. Маркс, авторитет которого сегодня вызывает сомнение, говорил: пусть лучше 10 виновных останутся ненаказанными, чем пострадает один невиновный. И в этом с ним нельзя не согласиться. К тому же, акт помилования не свидетельствует, что человек не совершал преступления.

В этом контексте, не могу не прокомментировать появившееся в 2018 году обращение группы представителей узбекской интеллигенции с предложением к прокурору Узбекистана в связи с необоснованным привлечением в те годы тысяч узбеков к уголовной ответственности, возбудить в отношении следователей тех времен уголовное дело, привлечь к ответственности следователей, включая Гдляна и Иванова, возобновить процедуру обращения к Гаагскому международному суду.

Прошло 5 лет, и, как я понимаю, никакого продолжения это обращение не нашло. И в этом нет ничего удивительного. Не могу на себя взять ответственность и назвать это обращение просто популистским. Возможно, перечисленные люди, будучи далекими от юриспруденции, свои мысли и пожелания искренне излагали. Но, для сведущих юристов является очевидным, что удовлетворение этих пожеланий ни к чему бы результативному не привело. Как говорится, поезд ушел. Ушел еще тогда в 1991 году, когда группа Илюхина не смогла посадить на скамью подсудимых наиболее отъявленных нарушителей законности из группы Гдляна: Карташяна и Пирцхалаву, несмотря на сформулированное, и, как я понял, даже предъявленное тому же Пирцхалаве, обвинение.

А ведь вину каждого конкретного человека, в данном случае следователя, нужно доказывать. Доказывать применительно к конкретным действиям следователя, при производстве которых он допустил то или иное нарушение законности, а не просто сформулировать утверждение, что «в результате действий такого - то тысячи узбеков были безосновательно отправлены за решетку». К тому же, должностные преступления и преступления против правосудия, в отличие от военных преступлений, отдельные из которых подсудны Гаагскому международному суду, который упомянули авторы в своем обращении, имеют сроки давности привлечения к уголовной ответственности, которые применительно к узбекским делам уже давно и неоднократно истекли.

В то же время, я абсолютно убежден, что основная масса работавших в Узбекистане следователей выполняла свои процессуальные полномочия согласно требованиям уголовно-процессуального законодательства. По крайней мере, мне не стыдно за мои действия, не смотря на написание родными моего подследственного на меня жалоб, так понятно, что мои действия, направленные на доказывание вины близкого им человека, им не нравились. Однако, мои действия соответствовали требованиям законодательства, которое обязывало меня их совершать.

Закончить свое повествование я хочу, опять же, возвращаясь к главной проблеме в вопросах борьбы со взяточничеством – доказыванию дачи-получения взятки. С учетом того, что преступлением является не только получением взятки, но и дача ее, в этом и кроятся значительные трудности в доказывании этих преступлений. Ведь, очевидно, что после того, как состоялась передача предмета взятки, ни взяткодатель, ни взяткополучатель не заинтересованы в огласке этого факта, так как при соблюдении всех условий существующего законодательства вскрытие такого факта в любом случае повлечет негативные последствия для обеих сторон. Пусть даже взяткодатель и будет освобожден от уголовной ответственности, как лицо, добровольно заявившее о переданной взятке.

Но, возникают, и тем более возникали тогда в те годы при партийной коммунистической системе, другие аспекты, связанные с иной ответственностью. Перспектива исключения из рядов КПСС, что влекло за собой снятие с занимаемой должности, особенно, если эта должность «хлебная», являлась не меньшим препятствием к даче правдивых показаний о факте переданной взятки, чем перспектива, быть привлеченным к уголовной ответственности. Поэтому, не пообещав лицу, применительно к которому есть данные, что он являлся взяткодателем, что он не только будет освобожден от уголовной ответственности за дачу взятки, но в райком или обком партии не пойдет бумага о том, что он передавал взятки, и, в этой связи, подлежит исключению из партии, и, что перед его работодателем не будет ставиться вопрос о снятии его с должности, получить признательные показания такого лица было практически невозможно.

Поэтому, как видно из упомянутого мною выше повествования Илюхина по результату проведенного им следствия о нарушениях, допущенных группой Гдляна, такие обещания взяткодателям и гарантии, что они не пострадают, давались Гдляном и его группой. Более того, приведены факты, что кое-куда Гдляном, или следователями его группы, были написаны письма с предложением, что тогда с учетом «авторитета» Гдляна было равноценно требованию, не привлекать тех или иных свидетелей - взяткодателей к партийной ответственности, оставить их на занимаемых руководящих должностях.

А впоследствии, эти факты Илюхиным были поставлены в упрек Гдляну, и расценивались, наряду с прочим, как нарушения существующего законодательства, то есть, нарушения социалистической законности в широком понимании этого слова. Да, это так, это нарушения. Не является секретом, что и в 99 % случаев такие взяткодателя также не сами приходили к следователю, а их находили, доставляли, убеждали, гарантировали то, что я указал выше, и только после этого могла появиться ариза, так по узбекски звучит заявление, своего рода явка с повинной. И это тоже не совсем соответствует тому, что прописано в законодательстве. Но, что оставалось делать Гдляну, да и нам – другим следователям в таких ситуациях.

Исходили из того, что из двух зол выбирают меньшее, так как, очевидно, что взяткополучатель представляет большую степень общественной опасности, чем взяткодатель. И подобные подходы освобождения взяткодателей во многих случаях по надуманным, не совсем законным основаниям были, есть и будут. И характерны они не только для Узбекистана в те годы, но и для всех остальных, по крайней мере республик бывшего Советского Союза, и тогда в 80 годы, и, можно сказать, до сих пор. Такова действительность, связанная с несовершенством существующего законодательства.

И, беру на себя смелость утверждать, что, если бы не было таких подходов, то не было бы никаких практических результатов по вскрытию взяточничества, как системы, а не как каких-то единичных фактов. И количество изъятых у взяточников фляг с золотом и денежных средств было бы значительно меньше, а, может быть, и вообще не было бы их.

Поэтому, я категорически не могу в этой части согласиться с мнением Илюхина, выдвигающего упрек в целом профессионализму следователей следственной группы Гдляна, и заявляющего, что, дескать, и без всех этих процессуальных нарушений можно было бы достичь таких же положительных результатов в расследовании системы взяточничества в Узбекистане. Ничего подобного достигнуть было бы невозможно. А, вот стоили ли эти фляги или их содержимое, всего этого, то есть, допущенных нарушений законности в отношении немалого числа граждан, или нет, это уже отдельный вопрос.

Поэтому, как я могу судить, у нас в Беларуси в настоящее время изобличение взяточника изначально начинается с документирования факта получения взятки с поличным, когда человек изобличается, как взяточник-преступник, не столько показаниями взяткодателя, сколько с помощью технических средств, которые, в отличие от людей, не имеют возможности затем поменять свою позицию, изменить свои показания. И, лишь, в дополнение к такому установленному и зафиксированному факту получения взятки с поличным, затем в ходе следствия могут быть добавлены и другие предшествующие эпизоды, которые уже выявляются, исходя из показаний людей.

Но тогда, в те годы у нас такой возможности не было. Расследовались эпизоды дачи-получения взяток, которые имели место в период, предшествующий началу работы следствия по выявлению этих преступлений. И пытались работать, доказывать, исходя из тех процессуальных средств и возможностей, которые тогда имелись. При этом, основная масса следователей, как я уже неоднокра

Сохранено