Сопли, разврат и прочая хуйня

tired_being — 24.03.2010      На улице было довольно прохладно; наступил вечер, и резкие порывы ветра спешили оповестить уставший город о рождении октября. Чем темнее становилось, тем плотнее, казалось, был воздух: Коля протянул руку вперед, и ему почудилось, что сумерки как бы нехотя расступились, пропуская его пальцы.
     На крыльце стоял Саша и, с любопытством косясь на тусклую масляную лампу, несмело потрескивавшую почти у самой крыши, вертел в руках белую маску. На высоком деревянном стуле лежала такая же: ее бросил сюда Коля как ненужную бумажку.
    
     - Ты только посмотри на них: кривляются и строят рожи так, будто думают, что под масками их не узнать, - сказал Коля и, демонстрируя, помахал ногой в намеке на па и состроил гримасу. Саша улыбнулся.
     - Ты слишком многого от них требуешь. Серьезности им хватает и днем, так что позволь этим людям ощутить себя свободно хотя бы вечером. Все одно: стемнеет, и они разбегутся, как кузнечики.
     - Мне кажется, что тот красный шут, что с колокольчиками на левом рукаве – Строганов, - проговорил Коля и, подойдя к брату, взял у него маску. – Я видел, он подмигивал тебе. Я ведь угадал?
     Саша усмехнулся и присел на краешек стула. Тот жалобно что-то пробормотал.
     - Нет, Николай, смею сказать, что ты ошибся: Строганова здесь нет, а тот шут – это Новосильцев. Он мне открылся, когда ты с моей Лизаветой польку отплясывал. Но довольно: посмотри, как прекрасен остров.
    
     И действительно, будто желая подтвердить его слова, из-за молочного облака взошла острыми рогами луна и осветила пейзаж вокруг. В желто-медовом сиянии проступила вода: она неспешно колыхалась и вздыхала, покачивая на своем лице упавшие листья; они скользили по зеркалу и, подобно маленьким лодкам, катили на себе невидимых невест – те, спрятавшись за ажурными зонтиками, закрывали руками рот и хихикали, поддавшись искушению взглянуть на свое отражение в воде; печальные деревья, почти утратившие былые наряды, бессильно взирали на усадьбу и двух юношей – старые великаны, видимо, что-то хотели сказать им, потому что при каждом порыве ветра тянули вниз свои голые ветви и, точно дырявые руки, зачерпывали воздух в невозможности приблизиться. Тишина нарушалась только дыханием Октября: он, младенец, заходился в безудержном плаче и звал Осень – та, по-старушечьи пригнувшись к земле, подметала листья и поднимала в воздух клубы пыли. Нагроможденные неподалеку камни безразлично подглядывали за тенями, рождаемыми лампой. Становилось холодно.
    
     - Озяб, Коля? – спросил Саша. – Пойдем внутрь, к гостям.
     - Не люблю я их. Будь моя воля, сослал бы куда подальше, в Сибирь, пусть там тешились бы масками и опусами Радищева, - капризно скривил губы Коля и, захватив белую маску со стула, последовал за уходящим Сашей.
  
       Со скрипом отворились резные двустворчатые двери, выпуская наружу лавину застоявшихся, болотистых звуков: плаксивые скрипки, смех гостей, цоканье каблуков, шуршанье платьев и шепот интриганок за спинами своих нелюбимых мужей; запах дешевого вина и тугого табака поглотил спины вошедших, окружив их плотным кольцом; Саша закашлялся, и в этот момент пышно разодетый шут с колокольчиками на левой руке объявил:
     - Его Величество Император Российской Империи Александр и светлейший цесаревич Николай!
     Двери захлопнулись, оставив мать-Осень наедине с предостерегающим младенцем-Октябрем. Масляная лампа дрогнула и угасла.


 

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив