Рука

patricus — 21.02.2011 Эту вещицу я начал, когда мне самому было семнадцать. Где, на какой квартире осела эта исписанная карандашом тощая тетрадка в клеточку с сиреневатой обложкой? Бог его ведает! За написанием диссера я не заметил, как в моей жизни закончился этот длинный период, начавшийся с моего поступления в Лицейчик и продолжавшийся больше пятнадцати лет. По аналогии я сделал вывод, что и в жизни моих героев этот период тоже должен был закончиться. Что еще принято говорить в таких случаях? «Все описанные события считать вымышленными, все совпадения имен – случайными. Ни одна рука при написании данного текста не пострадала».

Для восстановления исторического фона мне потребовалось несколько музыкальных вещиц – своего рода ссылки на цитируемые источники. Можно было вывесить их в конце, но вопреки обычаю на этот раз я решил раскидать их в разных местах. Пусть выполняют роль книжных иллюстраций. Надеюсь, авторы не будут на меня в обиде.



ПОВЕСТЬ ПРО НЕОТРУБЛЕННУЮ РУКУ
(питерская сказка)



Помните, что мы слушали со своих первых кассет, как правило, на чужих магнитофонах? Пусть в начале повести будет именно эта вещь.






Кто пережил в Петербурге хотя бы одну зиму и сумел дождаться весны, тот знает, как меняется город, когда в него приходит тепло и вместе с ним - эти первые, по-настоящему солнечные дни (те самые, о которых песня). Трамваи несутся по очистившимся от снега рельсам с какой-то особой неистовой радостью, взметая за собой столбы пыли. Упорная улыбка доброго трудяги читается на их прямоугольных рожицах гораздо отчетливее, чем в любое другое время, и изо всех своих трамвайных сил они звонят на перекрестках, стараясь перекричать воробьиные стаи. Школьники вопят, перебегая дорогу, сами мало отличимые от воробьев; вопят на них, истошно сигналя, автомобили. Когда же по Неве начинает идти ладожский лед, весь этот городской шум затухает, перекрытый торжественной тишиной, с которой движутся льдины. И глядя на их неспешный ход, горожане застывают в изумлении, вдруг – каждый раз с неожиданностью для себя – понимая, что помимо биения человеческих сердец в том же самом пространстве существуют иные ритмы, для которых смена зимы и лета – все равно, что выдох и вдох.

В апреле распадаются пары, возникшие осенью и казавшиеся нерушимыми зимой. Самыми отчаянными домоседами вдруг ни с того, ни с сего овладевает тяга к путешествиям. Даже если все странствие составляет прогулка пешком через десяток кварталов или поездка на трамвае от кольца до кольца. И как на зло, именно в эти дни надо сидеть в душных помещениях, за осточертевшим столом – дома, в школе, в институте, в библиотеке – и писать, считать, решать, сочинять – контрольные, домашние, курсовые, рефераты, дипломы. Весна – это время всеобщей подготовки к экзаменам и к сдаче итоговых работ. И весна того года, когда я готовился к поступлению на Истфак, не была исключением.

По идее, мне надо было готовиться к выпускным, но я посчитал, что меньше четверки мне не получить в любом случае, даже если бы я и старался, а выше пятерки все равно не поставят. Поэтому я читал и конспектировал куцее изложение событий тысячелетней давности: по одной книжке – для поступления в Универ, по другой – для возможного обращения в Герцовник. Отечественная история в этих учебных заведениях, как известно, разительно отличается сама от себя. Но поскольку читать и конспектировать в течении нескольких месяцев, тратя на это весь день или всю вторую половину дня, невозможно, то я, поддавшись весеннему настроению, сбегал из дому – как раз в тот момент, когда возвращались с работы родители – и шел гулять по округе.

В тот период я отчаянно пытался достичь состояния внутренней свободы путем отказа от разнообразных клише и стереотипов, и я устраивал себе из этих прогулок целые приключения. Например, выйти из дома с пустыми руками и карманами – так, чтобы из вещей с собой были только одежда, наручные часы и ключи, – и отправиться в путь без какой-либо цели, каждый раз выбирая направление по наитию, исходя из смены городского пейзажа. Или, наоборот, выбрать по карте какое-нибудь неизвестное никому место, где-нибудь посреди заброшенной промзоны, и разведать, каким образом можно к нему подобраться.

Кому-то это может показаться странным, но все эти мероприятия имели перед собой цель не столько самому сделать из себя человека, свободно ориентирующегося в городском пространстве, сколько научиться доверять городу. Одним из принципов этой системы было идти туда, куда хочется, заходить в каждый двор, который вдруг показался таинственным, сидеть на любой ступеньке, которая будет сочтена для этого пригодной, и не отказываться от общения ни с одним человеком, который проявит к тебе хоть какой-нибудь интерес. Если следовать этим нехитрым правилам, то через какое-то время город начнет доверять тебе в ответ, приоткрывая для тебя такие стороны своей внутренней жизни, о которых иначе ты бы никогда не узнал. Интересные виды, неожиданные ракурсы, забавные архитектурные детали, отзывчивые дворовые кошки, причудливые сочетания низкого и возвышенного начнут сыпаться на тебя, как из рога изобилия, постепенно подготавливая тебя к главному подарку – к встрече с тем человеком, с которым ты сможешь разделить радость этих находок и откровений. По-крайней мере, я на это очень надеялся….


* * *


Как то раз, когда я сидел на спуске недалеко от Казанского, и смотрел на тягучую, как кисель, темную воду Канала, со мной заговорили какие-то хиппи. Что-то им было нужно, кажется, они искали огня. И у меня действительно, нашлась в кармане черная крикетовская зажигалка, накануне подброшенная мне городом, как я теперь начал догадываться – подброшенная с умыслом. Ребята приехали стопом из Вологды, в Питере были не первый раз, но я все равно смог им чем-то помочь в отношении местной топографии. С ними я выкурил свою первую сигарету. Им я впервые назвался тем именем, которое еще ни разу до этого не решался произнести вслух. И они же, эти патлатые ангелы в дранных джинсах, привели меня в Трубу и познакомили с народом. Больше я их никогда в жизни не видел, их эльфийских имен не запомнил.

Благодаря этой случайной встрече я открыл для себя в городе совершенно новое жизненное пространство, где неожиданно нашлось место и для меня. Это было так странно, как если бы я вдруг обнаружил, что умею дышать водой, и привычный городской воздух казался мне теперь пустым и пресным. Вне зависимости от моего настроения, мне были всегда рады, никого не интересовало мое паспортное имя, всем было безразлично, сколько мне лет и кем я собираюсь становиться «по жизни». И я сам впервые мог не заботиться о формальностях, а общаться с людьми, какие они есть, или какими они сами хотели быть непосредственно в момент общения. Мне не нужно было разговаривать с ними ни о погоде, ни о работе, ни о семейных проблемах, как не было нужды казаться вежливым, умным или интересным. Привычная окружающая фальшь спадала, как шелуха, можно было в кои-то веки быть самим собой. И быть с людьми, а не с социальными функциями.

Как течение в глубине океана, подводная река, текущая в толще вод со своей скоростью и обладающая своей температурой и другим химическим составом, не смешивается с остальным океаном, так и то пространство, в которое я попал, практически не смешивалось с остальной жизнью города. Это было особенно заметно, во время совместных не столько прогулок, сколько перемещений из одного места тусовки в другое. Когда Венди, звеня пришпиленным к рюкзаку колокольчиком, шла по Невскому, даже в самой людной его части, вокруг нее всегда была пустота. Когда Джейн становилось невыносимо в троллейбусной давке, она начинала, почесываясь, рыскать у себя в спутанных волосах, точно искала мустангов, и рядом с ней тут же становилось свободно. Когда босоногая Тэнди просила у кого-нибудь прикурить от сигареты, и брала ее своими тонкими серыми от пыли пальцами, ей оставляли эту вторую сигарету в подарок.

В тусовке были свои комильфо и моветон. Комильфо было ходить в расклешенных джинсах и не важно, что клинья были другого цвета или вовсе из другой материи. Комильфо было сидеть на поребрике тротуара и на ступеньках эскалатора, даже если это было неудобно. Комильфо было ходить с длинным нечесаным хайром, на который надевались расшитые или плетеные хайратники – украшение по своей трудоемкости гораздо более утомительное, чем любая мажорская прическа. Кто-то носил вместо хайратника две косички, идущие от висков – примерно такие, с которыми в школьных учебниках изображали франков времен Хлодвига, но здесь такие косички назывались, понятное дело, роханскими.

Моветоном считалось быть мажором, цивилом и «отраженцем». Я не был до конца уверен, так ли уж совсем не применимы ко мне эти понятия. Джинсы я носил прямые; волосы у меня хоть и были такой длины, что в будущем мне не раз приходилось выслушивать замечания от руководства военной кафедры, но даже на слабый хайр они не тянули; в метро на ступеньках я не сидел. Пожалуй, единственное, что отличало во мне члена тусовки, было то, что я носил феньки. Эти милые аксессуары жили своей собственной жизнью. Их дарили и передаривали. Они означали воспоминание о подарившем их человеке, о месте, откуда были привезены, о событии, которое вызвало к жизни запечатленный на них узор. Кроме того, они имели смысл простейших оберегов. Когда чувствуешь себя особенно уязвимым перед лицом общей неустроенности жизни, так и тянет накрутить на руки или навесить на шею какие-нибудь ништяки. А поскольку я не имел возможности обустроить себе жизненное пространство дома, для меня было очень важно все самое дорогое постоянно носить не только с собой, но и на себе.

И все же отчасти бессознательно, но где-то и вполне осознанно, я не стремился полностью войти в мир Трубы и Казани. Любая группа людей, отрицающая общественную иерархию, как правило, выстраивает свою, причем более простую и более жесткую, чем в окружающем ее социуме – это я хорошо понимал. Разумеется, в тусовке были свои авторитеты, и их слово – в тех случаях, когда они брали на себя какое-то руководство – значило очень много. Мое же собственное место в любой общественной пирамиде всегда было гораздо ближе к ее основанию, нежели к вершине – я это уже знал по опыту жизни в школе. Поэтому я старался по мере сил сохранить за собой статус стороннего наблюдателя, для того, чтобы как можно дольше не разрушать мир чистых незаинтересованных отношений, который я обрел для себя в этом городском срезе. Для того, чтобы обозначить, насколько маргинальным было мое положение в этом сообществе оригиналов, достаточно сказать, что я ни разу не ездил ни на одну ролевую игру.

Друзей среди моих новых знакомых у меня не было, да их и не могло быть. Однако флюиды взаимной симпатии уже начинали сквозить в моем общении с кем-то из тех, кого я привык видеть на ступеньках собора или в темном людном тоннеле подземного перехода. Но, главное – это было ощущение нового пространства для жизни, которое складывалось из жестов, символов, странных слов, гитарных аккордов и вялотекущих бесед ни о чем, где толкаемые телеги смешивались с табачным дымом и были, так же как он, легки и бессмысленны. Этим новым воздухом можно было дышать… А еще мне очень нравилась роль гордого одиночки, готового в любой момент ускользнуть внутрь городского пейзажа. Еще бы! Ведь на улице стоял апрель!...

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив