"Ростомер"

snorapp — 20.09.2010 Это текст из сентябрьского номера "Сноба" (этот же текст, возможно, будет предисловием к книге "Дым: что мы узнали о себе и о других"). С разрешения редакции "Сноба" выкладываю тут.

Ростомер
На некоторой академической конференции, посвященной критериям зрелости в современном развитом обществе, выступал некоторый педагог, сокрушавшийся о том, что «в последнее время особенно заметно», как современный человек «ужасающе инфантилен». Основным мотивом для тревоги со стороны педагога был мотив «Если завтра война...» Мотив этот повторялся на разные лады, зал ерзал и язвительно шептался, пока педагог, наконец, не провозгласил: «...в то время, как прежде человек мог, извините, в шестнадцать лет полком командовать!» И вот тогда из зала раздался голос, раздраженно сказавший:

- Простите, но Вы понимаете, что когда человек в шестнадцать лет командует полком — это трагедия?


Зал одобрительно зашуршал и захихикал, в том смысле, что — да, да, и почему только в шестнадцать? Что за странная мера совершенства - «полком командовать»? А в каком возрасте это, извините, не трагедия — полком командовать? И тогда педагог внезапно выпалил:

- Ну не делайте вид, что вы не понимаете, о чем именно я говорю!

Увы, какой бы неудачной не казалась непосредственно использованная этим человеком риторика, зал, хихикай-не хихикай, отлично понимал, о чем именно дама говорит. Большинство присутствующих в зале тридцатипяти-сорокапятилетних слушателей (а именно к этому поколению относилась и сама ораторша) именно потому и реагировал на слова педагога с такой раздраженной язвительностью, что отлично этого человека понимал. Это поколение — мое поколение — было воспитано на совершенно особенном героическом мифе, на своего рода культе трагедии, в свете которой только и можно узнать, Настоящий ли ты Человек. Те, кто нас воспитывал (транслируя идеологические установки — или личный ужас перед лишениями, выпавшими им самим и их родителям), учили нас мерять собственную жизнь некоей масштабной катастрофой, общей бедой, той самой войной, которая «если завтра» и без которой вся жизнь идет понарошку, мелко, несколько даже презренно. Нас растили для выживания в Третьей мировой войне и для противостояния силам Мирового Зла. Жизнь оказалась к нам несказанно и невероятно доброй. Нам (и даже очень многим нашим родителям) повезло жить в благословенной исторической лакуне, свободной от масштабных войн, поголовных эпидемий, сметающих города катаклизмов. Но многие из нас остро ощущают странное чувство вины за недостаток подвига в их жизни, - не того подвига, который каждый человек, пытающийся быть хорошим, невольно совершает каждый божий день, а того книжного и киношного Подвига, который непременно За Всё Хорошее Против Всего Плохого. Даже те, кто понимает всю нелепость и разрушительность такого чувства вины, могут быть подвержены острым его приступам при первых звуках песни «Как только бой угас...» или, скажем, «Прощания славянки» (будь прокляты московские вокзалы). И много больших и маленьких, нелепых и ненужных трагедий было бессознательно создано посреди мирной жизни ради утоления одной и той же тревоги: вот что бы я делал, если бы? Вот смог бы я, если бы? Вот стал бы я, если бы?..

И поэтому очень многим представителям моего поколения, живущим сейчас в России, дни пожаров принесли странное облегчение. Они стали чем-то вроде ростомера, - сравнительно безопасным, но при этом довольно убедительным способом сравнить себя с теми героическими образами, которым так боимся несоответствовать, «если завтра война». Там более, что пожары и дым оказались больше похожими на войну (на ту войну, к которой нас готовили и по которой мы себя меряем), чем любой, скажем, политический катаклизм: они оказались посторонней силой, неизбирательной по отношению к жертвам, требующей всеобщей мобилизации ради выживания. Более того — бездействие и равнодушие властей, их готовность рисковать жизнями людей ради собственных целей, отсутствие амуниции, необходимость в народном ополчении делали картину еще более полной, «примерку» - еще более соответствующей внутренней потребности встать рядом с ростомером, посмотреть, дотягиваем ли мы воображаемым героям, которых из нас растили, хотя бы до пояса. И выяснилось, что, по крайней мере, в этот раз, на этой «примерке» всё оказалось неплохо.

Те, кто решил остаться в зонах, близких к пожарам, выяснили, что и они, и окружающие способны, в первую очередь, не озвереть перед лицом довольно тяжелой ситуации: не голода, стрельбы и морозов, не приведи Бог, но вполне такой ситуации, когда каждый мог бы и сам за себя. Но, несмотря на это, помогали доносить вещи соседям по страшной жаре, ездили по городу и расставляли миски с питьевой водой для умирающих собак, забирали в свои кондиционированные квартиры чужих детей, бабушек и домашних животных, уезжая, писали в блогах: «Есть на две недели квартира с кондеем, - правда, вЧеремушках и не курите, пожалуйста. Пущу, кому надо». Так немного отступил страх оказаться зверьми, эгоистами, негодяями, боящимися пустить соседей во время бомбежки, чтобы не покрали серебряные ложечки. Выяснили и обратное: что соседи, коллеги и даже чужие люди тоже не озверевают, - помогают донести вещи, пускают, поят, привозят продукты, если машина с кондиционером, забирают ребенка и собаку к себе на дачу, не боятся за серебряные ложечки, - и еще один страх несколько притупился.

Во-вторых, выяснили, что могут мобилизоваться для помощи тем, кого глаз не видит, - погорельцам, пожарникам, добровольцам, - пойти окапывать торф, ездить в горящий лес подвозить амуницию, сортировать вещи, закупать тушенку, все это — по жаре, в дыму и копоти. Не под бомбами и не под пулями, но многие, скажем прямо, и этого не ждали от себя: мирные люди, светские, привыкли, что всё устраивается и без них. Зарубочка на ростомере оказалась парой сантиметров выше, чем сам думал. В-третьих, многие неожиданно узнали, что «город не отдадут», и признавались потом, что многое поняли о себе и о других, когда, отправив в безопасную Тверь детей и тещу, решали, ехать самим или не ехать: «Не смог сбежать», «Люблю этот город, решил остаться», «Никуда не поеду, моя Москва, не хочу, чуть что, сбегать...» Говорили потом, что чувствовали себя нелепо, - и «подвиг» какой-то никому не нужный (многие компании, кстати, специально назначали и оплачивали своим сотрудникам командировки, чтобы люди могли уехать), и Москву все-таки не французу отдают, - но усвоили для себя, что не то героический миф, не то простая и странная любовь заставляют «не отдавать» город некоторой враждебной силе. Были и те, кто упрямо считал, что работа в Москве важнее собственной безопасности, - и тут тоже возникала до боли знакомая историческая аналогия; судить о том, кто из этих людей был прав, а кто нет, безусловно, никому, кроме них самих, не дано, но сами они признавались, что от такого решения поутих все тот же страх собственного «негероизма», каким бы нелепым он ни казался. Даже те, кто считал свое решение остаться в задымленном городе инфантильным и винил себя за то, что поддался привитому в детстве «героическому мифу», оказались в собственных глазах немножко выше ростом, чем прежде.

Те же, кто уехал от пожаров или дыма подальше, рассказвали потом, что многое поняли про эвакуацию: и про чувство вины, и про страх, что струсил, и про то, что, уехав, начинаешь сходить с ума от тревоги за тех, кто остался. Один известный филолог, уехав пережидать жар и дым в Будапешт, писал друзьям (в Москву), что понял, почему эмиграция 1917 года породила «столько цветов», в то время как эмиграция семидесятых «почти не дала побегов»: представители первой считали, что большинство «своих» вырвались и теперь хоть и бедствуют тут, но бедствуют наравне с тобой; представители второй могли думать только о том, что «своих» там таскает КГБ, а ты тут йогурт жрешь. В этом августе уехавшие тоже мучились чувством вины, перечисляли пожертвования погорельцам, звонили друзьям и умоляли тоже уехать, предлагали, если надо, деньги на билеты и все в таком роде, - но все равно чувствовали, что сами эти муки совести свидетельствуют о том, что не такие уж они, уехавшие, плохие люди, есть и для них на поколенческом ростомере меточка повыше плинтуса.

Возможно, эти зарубки на ростомере, это новое знание о себе оказалось самым важным, что произошло с жителями всех горевших и дымившихся городов страны в августе 2010 года. И главной составляющей происшедшего оказалось не относительное утоление страха совсем уж не соответствовать героическому мифу, на котором нас всех растили, а чуть сместившийся взгляд на самих себя. Те, кто так или иначе помогал ближним в эти дни, увидели себя более или менее зрелыми людьми. Возможно, зрелость как раз и подразумевает, с одной стороны, не поголовное командование полками, а способность развозить по жаре воду для уличных собак. А с другой стороны — зрелость подразумевает хоть какую-то уверенность в том, что вокруг тебя все-таки тоже более или менее зрелые люди живут. Разного роста, конечно, но ничего такие.

Сокращенная версия опубликована в журнале "Сноб", сентябрь 2010. Размещено автором с разрешения редакции.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив