Постельная сцена

shipnigov — 15.10.2010 Отрывочек из серединки.

Взмахну красной тряпкой перед глазами будущих критиков: был у нас гламурный грешок — мы любили заниматься сексом в критические для нас дни. Она, правда, этого стеснялась, предпочитая черные квадраты непачкающихся простыней живым импрессионистическим мазкам, но всегда соглашалась, покоренная моим обещанием любить до последней капли крови. Я часто оборачивался назад, чтобы увидеть ее маленькую ногу, раскачивающуюся в такт моему сердцебиению, но тут же представлял, что со стороны это выглядит так, как будто я оглядываюсь на какую-то милицейскую погоню, и возвращался к ней. Вспоминал количество звездочек на погонах разных званий, чтобы отвлечься и сдержаться.

Вы уже заметили, что в самых ответственных местах повествование мое ведется в слюнявом, слащавом стиле, но вы ведь не знаете, отчего так происходит. Вот сейчас, например, перед тем как обернуться, я занимался своим любимым делом — «мокрыми» поцелуями; она прощала их мне, потому что не замечала. А помада в этот раз была какая-то вишневая.

Я локтем зажал ее левую ногу под коленом и начал давить вперед и в сторону, словно хотел вырвать бедро. Почему-то это странное упражнение доставляло мне удовольствие едва ли не большее, чем сам оргазм, и к оргазму немедленно и вело. «Ты когда-нибудь оторвешь ее мне, как кузнечику», — как-то пошутила она, а я рассказал ей о самке богомола. Потеряв головы, мы какое-то время лежали неподвижно. Затем я сполз на пол и закурил. Она села на край кровати, поджав одну ногу под себя, а другую спустив на пол, и начала отчаянно махать руками, разгоняя дым. Она уже начинала по-женски оживляться после оргазма, я же сидел опустошенный, с тяжелой сигаретой в руке.

— Не сиди на полу.
— Мне лень.
— Ты потом всю эту грязь в постель потащишь.
— Какая еще грязь. Ты же мне не разрешаешь курить в постели.
— Возьми стул.
Я сползал за стулом, сел у кровати, напился воды и снова закурил.

Она зачем-то сбегала за своей черной шляпкой, надела чулки, взяла с моего стола забытый друзьями-музыкантами микрофон и, по-кошачьи вышагивая взад-вперед по кровати, запела I wanna be loved by you Монро. Зная, что сейчас она намного сильнее меня, она тратила энергию с умом: делилась со мной. Легендарное «па дам, па дам, путу путу ти там, пуу!» она исполнила, поставив ножку мне на лоб, и я зааплодировал намного живее, чем собирался до этого.
— В тебе скоро погибнет отличная певица кабаре, — сказал я и кинул в нее цветок из вазы.
— Почему это кабаре? — притворно испугалась она. — Я заслуживаю большего. Закрой шторы, — сказала она и, как была, в шляпке, побежала в ванную.

Я подошел к окну и опустил занавес. Вглядевшись в серую мокрую ночь, я опять увидел его: мой старый незнакомый приятель, черный человек, совершенно никто, соглядатай в плаще, стоял под окнами и смотрел концерт на халяву. Если бы я так не боялся его, если бы я мог сказать ему что-нибудь ужасное, от чего бы он сам испугался, если бы… Хамло. Придумал. Я включил свет, приоткрыл шторы и стоял у окна с минуту, потом выключил и снова выглянул в окно. Мерзавец стоял там же и ухмылялся. Набоковский Горн разгуливал без одежды перед ослепшим; я же оказался и слепым, и голым. Черный человек видел меня насквозь, как в зеркале в комнате для допросов, в котором одна сторона — окно.

Она вернулась из ванной.
— Что там?
— Да… никто, — пробормотал я и увидел, что никакого соглядатая не было.

Она села на кровать по-турецки, прикрыла ноги простыней и сняла шляпку, оставшись в одном туловище.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив