Плач интеллигенции

За громкими освобождениями последних дней чуть было не прошло незамеченным очередное покушение кровавого режима на свободу слова. Но, слава богу, не прошло незамеченным. Заметили и освистали. Не оставили без отповеди.

В самом деле, на что замахнулись! На русское слово! Но не тут-то было, не на тех напали! «Не страшно под пулями мертвыми лечь, не горько остаться без крова, – и мы сохраним тебя, русская речь, великое русское слово». Покуситься на святое! Изгнать четыре матерных корня, и  сотни производных. А остальную площадную ругань задвинуть в ночь. Ну, это, знаете, уже вообще!.. Мы этого так не оставим!..

Вообще говоря, я не очень понимаю логику лингвистов Роснадзора. Статус нецензурных названий женщины легкого поведения, гомосексуалиста или мужчины с необычными тестикулами одинаков. Обычно все три слова относятся к мату. В запрете только первого из них есть нечто сексистское. Не очень понимаю я и разрешение заполнять ночной эфир нематерной руганью, статус которой в простонародном языке от мата неотличим: все эти нецензурные анатомические и физиологические термины, относящиеся к низу человека. Теперь они стали цензурными.

Но я хочу сказать не об алогичности новых правил, а о реакции их критиков – интеллектуалов, интеллигентов, в общем, элиты общества.

Для культурной жизни общества жизненно важно сохранение «разности потенциалов» между культурной верхом (элитой) и культурным низом (плебсом, простонародьем, в общем, называйте, как хотите). Эта разность потенциалов обеспечивает культурное развитие низов, которое приближает их к элите. Есть разность потенциалов – есть и культурное движение, а нет – так нет.

Именно в этом – смысл запрета на использование в салонах простонародного языка: верх не может смешиваться с низом потому, что культурные процессы в культурно однородном обществе не могут течь: нет той движущей силы, которая заставляет их течь. Всегда присутствующая в жизни элиты склонность к эпатажу, написать матерный стишок или вставить крепкое словцо общей тенденции не меняют – масштаб этого явления гораздо мельче обсуждаемого.

Но это только одна сторона медали. Рыночные механизмы культурного производства задают и противоположную тенденцию. Элитарная культура по определению имеет маленькую аудиторию – элиту. Она принципиально не «демократична». И поэтому рынок сбыта у нее узкий, и доходы ее творцов невелики. А кто же не хочет увеличить свои доходы? Все хотят. Но для этого нужно идти в народ, «нести культуру в массы», и – такую культуру, которую массы захотят купить. А массы – они на то и массы, чтобы покупать вещи невысокие: всяческую дурновкусицу, попсу, пошлость и т.п., вобщем – всё то, чем оказалось заполнено наше информационное пространство.

Государство, озабоченное культурным развитием общества, должно стремиться что-то противопоставить этой рыночной тенденции размывания культуры. В той или иной форме, более или менее эффективно это и делают все «нормальные» государства.

Но наше-то государство – особенное, и заботами такого рода обременяет себя мало. Конечно, и ему приходится реагировать на всплески стихийного народного возмущения творящемся в нашем культурном пространстве. Но делает оно это, как и всё остальное, что оно делает, подобно герою стихотворения Маршака, не так: «начинает не сначала, а кончает как попало». Потому и постановление Роснадзора получилось таким половинчатым, не столько ограничивающим грязь в эфире, сколько ее разрешающим.

Нам бы этой половинчатостью возмутиться. А мы возмущаемся наступлением на свободу матерного слова.