Песня про паровоз

alisa_old — 17.07.2011

Одним из моих первых опытов выживания во враждебной среде было пение в школьном хоре. Не обычной школы, а музыкальной. И хор был не просто хором, а составляющей детского ансамбля песни и пляски. Подозреваю, что директор школы был гигантоманом, и ему грел душу коллектив, состоящий из ста пятидесяти хористов, танцоров и музыкантов. Нас усаживали в три автобуса и возили по разным смотрам, конкурсам, телепередачам и съездам передовиков народного хозяйства. В финале выступления худой, желтолицый директор, поблескивая яйцевидной лысиной, выходил на авансцену и застывал в позе Родины-матери. Это был его звездный час, который он не хотел делить с дирижером, стоящим к залу спиной и корчившим нам смешные рожи. Мы еле удерживались от хохота, пытаясь не свалиться со станков, но к соперничеству директора и дирижера относились с пониманием - люди искусства, что с них взять.
Так вот о хоре. В младших классах я болталась среди первых альтов, и внутренние интриги мне были недоступны. Взрослые девочки слегка нас тиранили, флиртовали на грани фола с балалаечниками и валторнистами, студентами музучилища с пробивающимися усами, а мы, мелюзга, жили сами по себе.
Но в седьмом классе у меня вдруг прорезался почти абсолютный слух и появился голос. Это означает, что если медведя долго и правильно учить, то он сможет вполне сносно заиграть на барабане, я живой тому пример. Руководитель хора вызвал меня после репетиции и торжественно заявил, что на меня возлагается большая ответственность - солировать в песне про паровоз. Это был наш коронный номер, неизменно срывавший бурные аплодисменты. Не спрашивайте, какая это была песня, я не помню - там было про паровоз, остальное во мраке.
Не успела я выйти из каморки руководителя, как все уже знали о моем карьерном взлете. Отношение ко мне резко поменялось и расположилось между двумя крайними полюсами - от явной ненависти до смешного раболепия. Свита, окружавшая бывшую паровозную солистку, резко поредела, часть ее пришла дружить со мной. Впрочем, мне нашептали, что дружить перебежчицы собираются не от души, а засланы шпионить.
У меня образовался воздыхатель - главный жених деревни, голубоглазый прыщавый студент народного отделения, первая домра. Он специализировался по солисткам и достался мне по статусу. Студент-народник совсем мне не нравился, и статус кво зашатался. Новые подружки делали большие глаза и говорили, что я должна присмотреться получше, но сердцу ведь не прикажешь. И я не совсем понимала, как песня про паровоз связана с первой домрой.
Дальше начались интриги. Я находила в своем портфеле всякую дрянь, девочки, оставшиеся верными бывшей солистке, толкали меня за кулисами, а одна, самая преданная, оторвала накрахмаленное крыло моего белого фартука за несколько минут до выхода на сцену. Крыло закрепила неизвестно откуда возникшей английской булавкой тетя Люся, жена дирижера, и я выпорхнула под свет софитов в приличном виде.
А потом меня собрались побить. Четыре ангела в гофрированных бантиках затолкали меня в гримерку оперного театра, где наш знаменитый ансамбль приветствовал конференцию то ли металлургов, то ли овощеводов.
- Ну что, корова, попалась?! - задала риторический вопрос одна из них, не помню кто, для меня они были на одно лицо.
Вот лучше бы она меня так не называла... Я не была тощей, всегда отличаясь хорошим аппетитом, но "корова" - это было точно не про меня. Несколько раз в жизни мной овладевала такая ярость - когда перед глазами багровая пелена, мыслей нет, и меня можно только убить, но не остановить.
С гортанным криком десантника, бросающегося в смертельную рукопашную схватку, я вцепилась в волосы обидчицы, попутно больно лягнув вторую. Лягание ненароком пришлось в коленную чашечку, и она завопила что-то горько девичье. Та, которую я таскала за волосы, тоже громко орала. Оставшиеся две были оглушены и застыли на месте - я случайно напала на главных, а эти были вспомогательными. Им я просто порвала кружевные фартуки, не причинив телесных травм.
После этого, растрепанная, красная, но с неповрежденной матчастью, я от души высказалась словами, которые произносили живущие в соседнем дворе братья Копырины, и вышла из гримерки.
В коридоре стояла тетя Люся. Она поправила мне съехавший на ухо бант-пропеллер и молча показала большой палец, оттопыренный вверх. Тетя Люся была женщиной опытной, много повидавшей, бывшей актрисой. Она знала толк в жизни закулисья.
Без лишней скромности скажу, что никогда песня про паровоз не звучала в моем исполнении так душевно, пронзительно и многогранно, как в тот день. Директор школы даже устал кланяться, чего с ним никогда не бывало.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив