Печаль моя светла...

fem_books — 07.09.2025 Чтобы закончить мемуарный уик-энд на оптимистической ноте, расскажу о воспоминаниях, которые стали для меня открытием. Брала книгу с полки наобум, название понравилось. Да и кому называть свои мемуары пушкинской строкой, если не Лидии Владимировне Савельевой, прапраправнучке Пушкина? Родилась она в 1937 году в селе Семеновское Михневского района, это Московская область, но в раннем детстве переехала с родителями в Полтаву. Первые главы воспоминаний — настоящий гимн этому замечательному городу и своей огромной и разветвлённой семье. Кстати сказать, с Гоголем Л.В. Савельева тоже состоит в родстве, и жила она в Полтаве в доме, принадлежавшем Анне Гоголь-Яновской, любимой сестре писателя.

Детский рай внезапно заканчивается:

Самое раннее воспоминание о войне – это непривычно громкий, строгий и скорбный голос диктора радио, на весь наш очень широкий Первомайский проспект (со старым бульваром посередине, состоящим из вековых ясеней, лип и каштанов), и толпа плачущих людей около большого громкоговорителя на столбе, рядом с Памятником. Сейчас не могу сказать точно: был ли это первый день войны или в детской памяти отложилось яркое впечатление от одного из последующих тревожных сообщений, которому я стала свидетелем. Тогда я держала папу за руку, а он, помню, очень крепко сжал мою, чтобы я потерпела и не мешала ему слушать.
После этого месяца через два немцы заняли Полтаву. Это было жарким днем, и я очень хорошо помню, как после ночных громовых раскатов артиллерии огромный, крытый брезентом грузовик въехал прямо в наш сад, повалив плотный дощатый забор и раздавив собой высокие цветущие кусты георгин. Из грузовика выскочило множество немецких солдат, которые тут же, никого не стесняясь, разделись догола и стали мыться, поливая друг друга водой из каких-то больших бочек, привезенных с собой. Помню свое детское изумление этими голыми взрослыми, которым совсем не было стыдно и для которых не существовали остальные люди – женщины, дети.

Картины оккупации, увиденные глазами пятилетнего ребёнка, поистине ужасны и в то же время поучительны. Известно из исторических источников, что между вермахтом и СС существовал конфликт, но что это было заметно до такой степени со стороны, причём со стороны оккупированных, я не ожидала.

Эсэсовцев все немцы сами очень боялись. Еще недавно мы с моей ленинградской тетушкой Галей вспоминали, как рыдала и выкрикивала в истерике одна немка из женского батальона, несколько дней жившая в нашем доме, она хотела к своей «муттер» («матери»), «нах хауз» («домой»), а Коннон её стращал: «Тише, тише, эсэс!» [...] Один немецкий солдат когда-то сказал маме: « Мы… что? Простые солдаты, мы только выполняем приказы… Чего нас бояться? Мы такие же люди, как вы. А вот эсэсовцев бойтесь. Это – не люди!»

С появлением в Полтаве частей СС это суровое замечание подтвердилось. Упомянутый же Коннон, немецкий интендант – добрый ангел, не раз спасавший семью Савельевых от смертельной опасности. Отец семейства после оккупации ушёл на фронт и панически боялся повстречаться там с Конноном. К счастью, этого не произошло.
Коннона после войны искали, не нашли.

Проводы папы на фронт, его удивительные письма и собственная теория армейской этики, трудности школы в военные и послевоенные годы, ужасный голод 1947 года... Даже если бы от «Печаль моя светла» осталась только первая часть, детство, как изначально планировалось, это уже был бы и ценный источник по истории быта, и актуальное чтение. Но повествование двинулось дальше, на филологический факультет Ленинградского университета. Ура.

Помнится, и борисовское лето, и потом московское укрепили во мне твёрдое представление о счастье. Счастье – это когда все живы-здоровы и едят вдоволь, а я – царица, если имею замечательную возможность читать, читать, читать то, что я выбрала сама, притом желательно лёжа в приятной прохладе, не отрываясь на мытьё посуды, уборку, походы за керосином в ближайшую лавочку и прочие ненавистные мне дела. Я даже размышляла: «Какой глупый Колька! Он хочет быть директором зоопарка. Конечно, это интересно возиться со зверями и птицами, ну а читать-то когда?» И крепко задумывалась: «Какую же специальность мне надо выбрать, где чтение было бы главным занятием?»

Лидия Владимировна много пишет о специфике труда гуманитариев, и остаётся только удивляться, сколько тонких и мудрых наблюдений о жизни можно сделать из кельи скромного филолога. Жалко, что записки не продолжились дальше. Буду скучать и перечитывать.

* ...у филологов, где много девушек, я вдруг почувствовала что-то вроде, как теперь говорят, гендерной дискриминации. Девичья часть студентов заранее рассматривалась как слабая. После абсолютного равенства учеников в моей девчоночьей школе это оказалось в новинку. Неравенство постоянно сквозило, как мне казалось, в излишнем внимании к сильному полу и даже определенной преподавательской гордости, если в семинар записались именно мальчишки. Так, особое мое негодование вызывал один ленивец из параллельной академической группы (а надо сказать, у нас тоже со временем прибавилось два мальчика), на которого «пахали» целых четыре глупые старательные девицы, обеспечивая ему конспекты пропущенных занятий, заказывая ему заранее книжки, в «читалках» и буфетах пропуская без очереди и пр. Но при этом кое-кто из преподавателей не уставал превозносить его чуть ли не как открытие филологии! Мне же это казалось каким-то интеллектуальным гаремом.

* «Публичка», или «Фонтанка», как мы называли филиал Публичной библиотеки для студентов по его местоположению возле Аничкова моста через эту речку, была нашим главным домом. Здесь мы всегда захватывали лучшие свободные места друг для друга, занимали всевозможные очереди, имели свое укромное местечко для отдыха, посещали увеселительные и не очень мероприятия (типа экскурсий по библиотеке, встреч с писателями, артистами, лекций модных тогда антитеологов или журналистов). Главное же, после разочарований в здешнем буфете научились протаскивать через контроль с собой на обед, завтрак или ужин (зависело от расписания) вполне съедобную пищу. Свежим воздухом дышали крайне редко, разве что иногда Ирка, зачумленная книжной пылью, вдруг кидала зычный клик: «На волю, на волю, в пампасы, в пампасы!», и мы собирали высокие стопки своих книг, чтобы сдать на час раньше звонка, пока ещё нет очереди, и радостно выбегали гулять «в пампасы» – то есть вдоль грязной или замерзшей Фонтанки до Аничкова моста и далее по Невскому, пока наши пути не расходились по маршрутам трамвая-тройки и троллейбуса-десятки.

* Наша преподавательница Мария Михайловна Касабова, хоть и строгая, но любившая пошутить (увы, не всегда удачно), заметила отсутствие Ларисы Мальцевой вкупе с нашим единственным «мистером» Володей. Их совместное «инобытие» она прокомментировала: «Ну что, Лида Савельева, увел-таки Володя от вас Ларису Мальцеву? Вот тебе и девичья дружба! Она теперь побоку?» Я ещё не успела открыть рот, как Элла, почувствовав обидное для меня и не только для меня предположение, ринулась в бой: «Как это? По-вашему, дружба – это только Ленин и Сталин, Герцен и Огарёв? Володьки приходят и уходят, а дружба остаётся!» К нашему удивлению, «англичанка», опешив, залилась краской (сейчас думаю, убоялась опасной иронической ассоциации, но быстро нашла и другое объяснение): «Господи, Шалахова, сколько вам лет? Восемнадцать? Девятнадцать? А уже такой цинизм!!!» Тут уж не выдержала я: «Мария Михайловна, да она просто защищает весь наш женский пол! Девичья дружба не слабее мужской!» – «Ну разве что…» – вроде бы успокоилась наша бдительная наставница.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив