ОПЯТЬ КНИЖКА...

asriyan — 03.03.2010 И опять двойка.

«…Я был потрясен, когда он сумел сработать бункин этой японской герцогине... не помню ее имени. Ведь никто, ни один человек не верил Дэну. Сам японский король...
– Простите, – сказал я. – Бункин?
– Да, вы же не специалист... Ну, вы помните тот момент, когда японская герцогиня выходит из застенка. Ее волосы, высокий вал белокурых волос, украшенных драгоценными гребнями...
– А-а, – догадался я. – Это прическа!
– Да, она даже вошла на время в моду в прошлом году. Хотя настоящий бункин у нас могли делать единицы... как и настоящий шиньон, между прочим. И конечно, никто не мог поверить, что Дэн с обожженными руками, полуослепший... Вы помните, как он ослеп?
– Это было потрясающе, – проговорил я.
– О-о, Дэн был настоящий мастер. Сделать бункин без электрообработки, без биоразвертки... Вы знаете, – продолжал он, и в голосе его послышалось волнение, – мне сейчас пришло в голову, что Мироза должна, когда расстанется с этим литератором, выйти не за Леванта, а за Дэна. Она будет вывозить его в кресле на веранду, и они будут слушать при луне поющих соловьев... Вместе, вдвоем...
– И тихо плакать от счастья, – сказал я.
– Да... – Голос мастера прервался. – Это будет только справедливо. Иначе я просто не знаю... Иначе я просто не понимаю, к чему вся наша борьба... Нет, мы должны потребовать. Я сегодня же пойду в союз.»


Что-то вздумалось мне Шишкина прочитать.
«Взятие Измаила». Тоже Букер. Пропустил в свое время.
Слышал, что скучен Шишкин невыносимо, но решил, что – судя по названию – проза все же историческая, может, хоть за счет этого окажется мало-мальски читабельной.
К тому же – вроде читал краем уха какие-то похвалы именно исторической достоверности Шишкина…
Однако, пролистав книжку, никакого Измаила не обнаружил (может, он там в каких мелких вкраплениях спрятан, не знаю). А начинать здоровенный талмуд невесть о чем поостерегся – я же, по педантизму своему, если начну, то вынужден буду дочитать. За всю жизнь не больше десятка отшвырнул недочитанными – но для такой реакции совсем уж невообразимая мерзость должна попасться.
Так что решил для первого знакомства подобрать чего покороче.
Подвернулся роман небольшой, «Записки Ларионова». Раскрыл наугад – начало XIX века, казарменные будни пехотного полка – годится, в общем…
Опять же аннотация на обложке:
«читатель найдет… широкую и точную картину российской жизни в XIX веке, которая удивительно рифмуется с реалиями советской и современной российской жизни…»

Ну, как, собственно, и ожидалось – обычная «букеровская проза»(ТМ), писал я об этом недавно…
Местами даже смешно.

Просто когда банальные ламентации «лишнего интеллигента» приписываются малообразованному дворянину, пехотному прапору – эффект возникает комический.
Дело ведь в том, что сословная принадлежность определяет в человеке очень многое, а на уровне мотивации – практически все. Каждый конкретный мотив может быть присущ группе разных сословий – но их общий набор для каждого сословия уникален.
Скажем, у невыродившихся дворян есть область пересечения с крестьянами, есть – с казаками, исчезающее мало – с купцами или интеллигентами…
Впрочем, с интеллигентами, как с первой истинно люмпенской социальной стратой, беглецами от сословных обязательств, вообще мало кто пересекается. Сообщество, образовавшееся из беглых поповичей, так и остается все полтора века в стороне от всего жизнеспособного. Только беглецы туда потянулись отовсюду - бывшие крестьяне, дворяне, кто угодно. Но все - бывшие.
Много общего у них только с окончательно выродившейся аристократией (аристократию сегодня мало кто умеет отличать от рядового дворянства – а между тем это абсолютно разные породы).
Именно этим, кстати, объясняется интеллигентская любовь к декабристам…
Ничего удивительного тут, естественно, нет – деградировавшее сословие само люмпенизируется. Просто обычно мало какое сословие ограждено такими мощными барьерами от исчезновения после того, как оно перестало выполнять свои социальные функции. Поэтому, скажем, деградировавшее дворянство в России за какие-то полсотни лет, к началу XX века, оказалось на грани полного растворения в других стратах, а аристократия, сделавшаяся в основной свой массе совершенно непригодной ни к какой службе веком раньше, никуда исчезать и ни в чем растворяться не собиралась до самой революции.

Умение же описывать иносословное бытие – редчайший дар, признак действительно великого писателя. В русской прозе, кроме Лескова, пожалуй, никто не обладал им в полной мере.

И каждая неумелая попытка выйти за пределы родной и известной породы в той или иной степени комична. Неважно, появится ли в результате ряженный под мужика барин, или под барина мужик. Как писал безвестный рапповский писатель: «Графья от злобности сперва побелели, потом позеленели». В одном мизинце тургеневского Базарова больше дворянства, чем во всех чеховских Гаевых-Раневских (на что трезвый человек был Чехов – а тоже не удержался от соблазна).

Правда, именно этот сословный комизм и не оставлял камня на камне от обещанной рецензентом «точной картины», но тут уж пенять не приходится – писал, очевидно, человек, автору соприродный, и в подобных вопросах ровно такой же слепоглухонемой.
Накапливающиеся фактические ошибки довершали впечатление. Успокоился я окончательно, когда вдруг возник персонаж с несуществовавшим никогда званием «штабс-капитан Генерального штаба».
Все в порядке, очередная японская герцогиня.
Осталось понять, какой именно бункин они тут делают.

Бункин тоже не заставил себя долго ждать.
Им оказалось польское восстание 1830 года.

«Патриотические чувства затмили людям разум и сердце.[…] Иногда мне начинало казаться, что я живу среди сумасшедших. Люди, окружавшие меня, не понимали совершенно искренне, почему не может быть доволен сытой жизнью угнетенный народ! Им все казалось, что если кто-то богаче и образованней наших вотяков, то он непременно должен быть счастлив. Само слово свобода – что еще оно могло вызвать в их крови, если не леденящий ужас воспоминаний о пугачевщине, о кровавом половодье, о диких зверствах башкирцев».

«Сколько людей, повинных лишь в том, что не хотят жить рабами, убьет его рука, которую я только что пожимал? И если суждено ему быть убитым, он и умрет-то в счастливом неведении, думая, что умирает за отечество! Что за Богом проклятая страна, где зло творят милые, хорошие люди!»

Ну, разумеется, от Польши вскоре происходит переход к вечной интеллигентской волынке:

«…мы с вами хуже черемисов. Эти несчастные холопствуют от невежества. А мы-то почему терпим все это? Повесили, сослали на каторгу честнейших, достойнейших из нас – мы стерпели. Теперь идут убивать целый народ, который не желает быть, подобно нашему, рабом – и мы снова терпим!»

И, собственно, завершающий аккорд:

«Мы ненавидели с ним одно и то же до ярости, до бешенства: узаконенное рабство и холопство от души, дикость мужиков и хамство властителей, государственную страсть загнать свой народ в казарму, а соседние придушить, и главное, невозможность жить в России достойно, без постоянных, от рождения до смерти, унижений. Кто не родился русским, тот не знает, что значит жить и носить эту ненависть в себе, как нарыв, терпеть эту муку в одиночку. Кто не жил в России, тот не знает, как изъедает эта ненависть изнутри, как выедает душу, как отравляет мозг. Кто, кроме русских, умеет так ненавидеть свою страну?»

«Страшно не стрелять в русских, страшно, когда русские стреляют в безвинных, а мы молчим и ничего не делаем, чтобы прекратить это. Нельзя больше так жить, в рабстве, подлости, унижении!»

Дальше читать незачем, все, для чего книга писалась, уже сказано.
Не доберется фантасмагорический «штабс-капитан Генштаба», он же «полуослепший мастер Дэн без электрообработки и биоразвертки», ни до каких поляков, и стрелять ни в кого не будет, сгниет в Петропавловской крепости. Вернется заглавный Ларионов в родную деревню к нелюбимой жене, будет там догнивать от водянки… Кому это все интересно? Самому Шишкину неинтересно, про ненависть к России уже прокричал – а дальше просто надо же как-то до конца дотянуть, не выбрасывать же вещь.

Чай, не Хлебников какой, чтобы бросить, не дописав.
Хозяйственный мужичок. Швейцарец.

И восторги рецензента тоже становятся понятны.
Если про ненависть, да про «стрелять в русских» – тогда, разумеется, «удивительно рифмуется с реалиями советской и современной российской жизни». Ну, то есть у рецензента в голове, по-видимому, тоже, как и у самого Шишкина, «реалии современной российской жизни», сводятся к «стрелять» и «ненавижу».

Японская герцогиня бессмертна.

Завтра-послезавтра появится очередной букеровский лауреат, тоже с историческим полотном, рисующим «широкую и точную картину».
Скажем, о том, как некий тверской городовой приказчик, князь худеющего рода, допустим, Ноздроватый-Звенигородский, припав к старенькому ВЭФу и затаив дыхание, слушает по радио «Свобода», сквозь рабски воющие глушилки опричнины, слова истиной правды, рвущиеся из огненных строк писем Курбского…
Ну, и, разумеется, ненавидит Россию «до ярости и бешенства».

В оправдание самого Шишкина, впрочем, можно привести немаловажное обстоятельство – он-то ненавидит Россию хотя бы не изнутри. Живет человек в Швейцарии, что само по себе весьма похвально. В отличие от многих (в том числе членов букеровского жюри), ни в какую Швейцарию не собирающихся. Ибо там ненависть к России не особо оплачивается…

Вот еще бы числился Шишкин по ведомству какой-нибудь из швейцарских литератур, ретороманской, допустим – и совсем бы хорошо. Пишет по-русски, тут же переводят, издают тиражем в 176 экземпляров, и читают очередной опус о дикой рабской России все 176 гуманитарных ретороманцев, одобрительно кивая, когда натыкаются на доброе слово о Швейцарии, где «последний пастух ощущает себя гражданином». Классиком бы сделался, светочем ретороманским, у них ведь даже Шишкина нет.
Одни пастухи-гражданины.

В оправдание букеровского жюри, увы, привести нечего.

Вообще-то Шишкина надо поблагодарить за «Ларионова».
Книжка, насколько я понимаю, написана уже после Букера. Но получилось в результате очень складно. Просто потому, что этим романом Шишкин противопоставил себя практически всей русской литературе. Пушкину и Вяземскому, Тютчеву и Денису Давыдову. (Если вдруг кто не в курсе – генерал-лейтенанта Давыдов получил именно за польский поход). Это именно они – «холопы от души, хуже черемисов», с разумом и сердцем, которые «затмили патриотические чувства» (Нет, блядь, но слог-то каков!!)
Сам наш швейцарец, очевидно, вполне сознательно поставил себя в ряд «клеветников России». Похоже, давно скребло на душе, а вот после премии, вроде, можно стало – сам величина, фигура, что мне ваш Пушкин! Вот теперь я, наконец, и ему кукиш в харю засуну!
Разбушевавшийся разночинец, взбесившаяся овца.

А вот знай букеровское жюри, какую свинью завтра подложит полюбившийся автор, может, и поостереглись бы премию ему давать. Нет, разумеется – полюбили бы за «Ларионова» еще пуще, но им ведь долго еще «с России кормиться», к чему лишний скандал… Да еще забесплатно, только для шишкинского пиара.
Конечно, если им грант выделить на разоблачение писателей Золотого века, как агентов тоталитаризма и сталинских сатрапов – это пожалуйста, за милую душу.
Но не задарма же!

А так – очень назидательно все сложилось.

PS. Ну, сам «Измаил», разумеется, читать уже не буду. Если возникнет настроение повеселиться – лучше какого профессионального жванецкого-петросяна найду.

PPS. А вот о польском восстании через несколько дней пару слов написать придется.
Слишком уж много чуши наговорили по этому поводу интеллигенты за последние полтора века, с тех пор, как сделались единственным говорящим сословием.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив