О сожалениях

rollton_boy — 16.10.2012 Когда мы были маленькими, ничто не огорчало нас сильнее, чем понедельники – выходные всегда оказывались намного короче ожиданий, и мы не успевали даже распробовать их, не говоря уж о том, чтобы провести с пользой хотя бы пару часов. Все понедельники напролёт мы в мрачных сожалениях лежали в кроватках, или в отчаянии бродили по саду, или от безысходности рисовали фломастерами на обоях. Если папа бывал не на дежурстве, он обычно чувствовал нашу печаль и приходил, и утешал нас рассказами о своей далёкой и прекрасной молодости. Однажды он рассказал такую историю:
– Когда я был молодой, детки, я посещал один клуб. Он назывался, – папа прислушался, нет ли поблизости мамы, – он назывался Клуб Просравших. Это было что-то вроде встреч анонимных алкоголиков – каждый по очереди брал слово и рассказывал, как он загубил свою жизнь. Например, вставал грустный человек с серым лицом, кашлял и повествовал, как десятилетиями выкуривал по пачке в день, а теперь, когда он внезапно понял, что его призвание – лёгкая атлетика, теперь уже слишком поздно. А ведь другие в мои годы ещё только… Всё, всё просрал... Или, например, поднимался пенсионер в зелёном шарфе и тряс головой: в восемнадцать ему предложили играть в рок-группе Дорз, тогда неизвестной, а впоследствии взлетевшей к мировой славе, но он предпочёл остаться цимбалистом в ДК профсоюзов. Потом ещё звали в Радиохэд, но он и это просрал... Или, например, очередь доходила до молодого парня в свитере, которого душили рыдания, и о его трагедии приходилось догадываться по загадочным обрывкам, прорывающимся сквозь стенания: алгебру на пять… ярчайший блеск… Нобелевская премия… она была резва и грациозна… Микеланджело… буйство сирени… всё просрал…
А однажды, детки, случились подряд несколько странных совпадений, погубивших наш клуб. В тот день шёл дождь, и первый оратор показал нам свой зонт, вывернутый ветром, с искорёженными спицами. Всю жизнь, произнёс он значительно, я работал. Я не хватал звёзд, но заработал прилично, купил три квартиры. Я думал – обеспечу себе стабильность и тогда не буду ни о чём думать, и займусь литературой, да-да, литературой. И что же? Время ушло, как-то неуловимо ушло, и теперь я старик, и всё поздно… Я всё просрал! – и он горестно, но с достоинством высморкался. Некоторое время все молчали, а потом выступил мужчина довольно грязного вида, и заявил опровержение: я всю жизнь посвятил литературе! Я всю жизнь писал, и написал три длиннейших, три восхитительнейших романа, и что же? Меня выселили из общежития, и я вынужден ютиться у друзей и подружек, штопать им носки и чистить ботинки… Не я ли всё просрал?.. Мы все испытывали неловкость и очень обрадовались, когда поднялся один из новичков, в меру упитанный, в клетчатом пиджачке, и стал говорить о себе. По его словам, он тридцать лет честно прожил с женой, а она вдруг наотрез охладела к нему и теперь смотрит, как на чужого, и шарахается, и отталкивает, и вопит. А ведь я так нуждаюсь в ласке… Ах, как я был глуп! Сколько я мог иметь любовниц! Десятки! Сотни! Но теперь уж поздно, я потёрт и потаскан… Посмотрите, сколь обильны мои седины! Я никому не нужен! Всё, всё просрал… И мы бы прониклись к нему состраданием, если бы не высокий блондин, который прервал его и с печальной усмешкой стал перечислять женские имена, много, много имён, и все они были его любовницами… Но зачем? Скажите, зачем? Ведь человеку нужна только одна, единственная! Ах, как поздно я всё понял… Как поздно осознал… Всё, всё просрал… Мы смущённо переглядывались, хмурились и делали друг другу большие глаза, но нашёлся один смельчак, который поднял руки, призвав к тишине, и сказал: я всю жизнь потратил на себя. Карьера, любовь, развлечения, творчество, путешествия. Но я так мало времени уделял моей маленькой дочери… А теперь она выросла и стала наркоманкой и проституткой! Всё, всё просрал… Его речь тронула всех, мы прослезились и дали себе обещание уделять дочерям больше внимания. Но в этот момент вскочил какой-то уж не знаю кто, и прокричал: а я двадцать лет подряд не отходил от дочери! Я бросил всё и был всегда с ней! Я читал ей Паустовского и Пастернака! Я пел ей Палестрину и Пахельбеля! Я... я... А она, падла, выросла и стала наркоманкой и проституткой! Ну и тогда, детки, мы все упали от хохота. Мы качались по полу и визжали, и корчились, и хлопали себя по ляжкам до полного изнеможения. И с того дня клуб закрылся, и больше никто ни о чём не сожалел.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив