О росте фигур

laplaki — 21.11.2019

С Дансфордом он подружился без особого труда; это был тот румяный, плотный парень, с
которым он познакомился в начале семестра. Дансфорд привязался к Филипу просто потому,
что тот был первым, с кем он заговорил в больнице св.Луки. В Лондоне у него не было
друзей, и в субботние вечера они с Филипом стали ходить вдвоем на галерку в мюзик-холл
или театр. Недалекий, но добродушный Дансфорд никогда не обижался; он постоянно
изрекал ходячие истины и, когда Филип над ним потешался, отвечал на это улыбкой. Улыбка
у него была прелестная. И, хотя Филип вечно подсмеивался над Дансфордом, он его любил:
его забавляло простодушие и привлекал ровный характер юноши. В Дансфорде было то
обаяние, которого ему самому не хватало.
Они часто пили чай в кафе на Парламент-стрит — Дансфорду понравилась там одна из
официанток. Филип вовсе не находил ее привлекательной. Она была высокая, худая, с
узкими бедрами и плоской грудью.
— В Париже никто на нее и глядеть бы не стал, — пренебрежительно заметил Филип.
— А какое у нее хорошенькое личико! — сказал Дансфорд.
— Кому нужно это личико?
У официантки были мелкие, правильные черты лица, голубые глаза и широкий низкий лоб;
художники Викторианской эпохи — лорд Лейтон, Альма-Тадема и множество других —
заставили своих современников поверить, будто это образец греческой красоты. Ее густые,
старательно уложенные волосы спускались челкой на лоб. Она явно страдала худосочием:
тонкие губы были бескровны, а нежная кожа — чуть-чуть зеленоватого оттенка, даже в щеках
у нее не было ни кровинки. Зубы, правда, были очень белые. Она тщательно берегла руки,
чтобы они не загрубели от работы, и кисти были маленькие, узкие и нежные. Свои
обязанности она выполняла со скучающим видом.
Робевшему перед женщинами Дансфорду никак не удавалось завязать с ней разговор, он
пристал, чтобы Филип ему помог.
— Ты только начни, — говорил он, — потом я справлюсь и сам.
Филип попробовал обменяться с ней несколькими фразами, чтобы доставить приятелю
удовольствие, но девушка отвечала односложно. Она ведь знала цену таким молокососам;
скорее всего это — студенты, больно они ей нужны. Дансфорд заметил, что официантка
оказывает внимание мужчине с волосами соломенного цвета и щетинистыми усами,
похожему на немца; стоило ему появиться в кафе, и ее приходилось подзывать по два или по
три раза, прежде чем она примет заказ. С незнакомыми посетителями она обходилась с
ледяной надменностью и, когда бывала увлечена разговором, не обращала никакого
внимания на оклики тех, кто спешил. Она умела поставить на место посетительниц кафе с
той долей наглости, которая выводила их из себя, не давая в то же время основания
пожаловаться заведующей. Однажды Дансфорд сообщил Филипу, что ее имя Милдред — он
слышал, что ее так назвала другая официантка.
— Какое противное имя, — сказал Филип.
— Почему? — спросил Дансфорд. — А мне нравится.
— Очень уж претенциозное.
Немца в тот день не было, и, когда она принесла чай, Филип заметил с улыбкой:
— Что-то сегодня не видно вашего дружка.
— Не знаю, кого вы имеете в виду, — холодно ответила она.
— Я имею в виду вашего рыцаря с рыжими усами. Видно, променял вас на другую?
— А я посоветовала бы кое-кому не совать нос в чужие дела, — отрезала она.
С этими словами она их оставила и, так как других посетителей пока не было, села и стала
просматривать вечернюю газету, забытую одним из клиентов.
— Какая глупость, зачем ты ее злишь? Видишь, она нервничает, — сказал Дансфорд.
— А мне плевать на ее нервы, — ответил Филип.
Но он был задет. Его раздосадовало, что девушка обиделась, хотя он просто пытался с ней
полюбезничать. Спросив счет, он снова попробовал завязать беседу.
— Вы больше не хотите с нами разговаривать? — улыбнулся он.
— Я здесь для того, чтобы принимать заказы и обслуживать клиентов. Мне не о чем с ними
разговаривать.
Она положила перед ними листок, на котором был написан счет, и вернулась на свое место.
Филип покраснел от досады.
— Ловко она тебя отбрила, — сказал Дансфорд, когда они вышли на улицу.
— Наглая девка, — сказал Филип. — Ноги моей здесь больше не будет.
Ему нетрудно было убедить Дансфорда переменить кафе, и тот скоро увлекся другой
девушкой. Но Филип не забыл обиды, которую нанесла ему официантка. Обойдись она с ним
вежливо, Филип остался бы к ней совершенно равнодушен, но она откровенно дала ему
понять свою неприязнь, и это его задело. Он не мог подавить в себе желания отплатить ей.
Его злило, что им овладело такое мелкое чувство, и дня четыре он выдерживал характер, но
это не помогло, и Филип решил, что лучше всего ее повидать. После этого Филип, конечно,
перестанет о ней думать. Стыдясь своей слабости, он сослался на деловую встречу и,
улизнув от Дансфорда, отправился прямо в кафе, куда поклялся больше не ходить. Он сразу
же увидел официантку и сел к одному из ее столиков. Филип ожидал, что она как-нибудь
вспомнит о том, что его не было целую неделю, но она приняла заказ, не сказав ни слова. А
ему не раз приходилось слышать, как она говорила другим клиентам:
— Куда же это вы пропали?
Теперь же она сделала вид, будто никогда его прежде не видала. Ему захотелось проверить,
действительно ли она его забыла, и, когда она принесла чай, он спросил:
— Вы сегодня не видели моего приятеля?
— Нет. Он не приходит уже несколько дней.
Он хотел воспользоваться этим, чтобы начать разговор, но почувствовал странное смущение
и не нашелся, что сказать. Она не дала ему собраться с мыслями и сразу же отошла.
Пришлось подождать, пока она не принесла счет.
— Какая дрянная погода, правда? — сказал он.
Стыдно, что ему не пришло в голову ничего, кроме такой банальности. Он не мог понять,
почему так робеет перед ней.
— Меня это мало трогает, раз я все равно должна торчать здесь целый день, — гласил ее
ответ.
Тон у нее был нагловатый, и это его ужасно разозлило. У него чуть было не вырвалось
ехидное замечание, но он заставил себя промолчать.
«Ей-Богу жаль, что она не позволяет себе какую-нибудь явную грубость, — в бешенстве
подумал он. — Я бы на нее пожаловался, и ее выгнали бы вон. Так этой дряни и надо!»

56

Ему никак не удавалось выбросить ее из головы. Он издевался над своей глупостью: нелепо
было принимать близко к сердцу слова какой-то официантки, этой бледной немочи; но
странное чувство унижения не проходило. Пусть никто не знал об этой обиде, кроме
Дансфорда — да и тот, конечно, давно позабыл, — Филип чувствовал, что не успокоится,
пока ей не отплатит. Он стал раздумывать, как это сделать. Надо каждый день ходить в кафе;
он явно произвел на нее неприятное впечатление, но сумеет ее задобрить, теперь уж он не
скажет ничего, что могло бы задеть даже самого придирчивого человека. Так он и поступил,
но потерпел неудачу. Когда, входя в кафе, он с ней здоровался, она отвечала ему, но как-то
раз промолчал, чтобы посмотреть, не поздоровается ли она первая, и она не проронила ни
слова. Филип в душе выругал ее словом, которое порой и можно применить к
представительницам женского пола, но в обществе лучше не употреблять, однако чай он
заказал с невозмутимым видом. Решив не произносить ни звука, он вышел из кафе, не
попрощавшись. Он дал себе слово больше туда не ходить, но на следующий день в
положенный час не мог найти себе места. Он старался думать о чем-нибудь другом, но
рассудок ему не подчинялся. Наконец он воскликнул в отчаянии:
— Ну, а в общем-то, почему бы и не пойти туда, если мне так этого хочется!
Борьба с самим собой отняла много времени, и, когда он вошел в кафе, было уже около семи
часов.
— А я думала, что вы уже не придете, — сказала Милдред, когда он сел за столик.
Сердце его екнуло, и он почувствовал, что краснеет.
— Не мог раньше прийти. Задержался.
— Небось, людей на части резали?
— Не такой уж я живодер.
— Вы ведь студент?
— Да.
По-видимому, ее любопытство было удовлетворено. Она отошла; в этот поздний час никого
за ее столиками не было, и она погрузилась в чтение дешевого романа. В то время книжный
рынок был завален макулатурой, изготовляемой литературными поденщиками на потребу
малограмотному читателю. Филип был окрылен — она сама с ним заговорила; он уже
предвкушал тот день, когда сможет отыграться и выложить ей все, что о ней думает. Ну и
приятно же будет сказать, как он ее презирает. Он посмотрел на нее. У нее и в самом деле
красивый профиль; удивительно: у английских девушек из простонародья часто бывают такие
тонкие лица, что просто дух захватывает; но от ее лица веяло ледяным холодом, а
зеленоватый оттенок кожи придавал ему нездоровый вид. Все официантки были одеты
одинаково: простые черные платья с белым передником, нарукавниками и наколкой. Пока она
сидела, склонившись над книгой (и шевелила губами, читая), Филип сделал с нее
карандашный набросок на листке бумаги, который нашел в кармане; уходя, он оставил его на
столе. Это была удачная мысль: когда он пришел на следующий день, она ему улыбнулась.
— Вот не думала, что вы умеете рисовать, — сказала она.
— Я два года учился живописи в Париже.
— Я показала картинку, которую вы вчера оставили, нашей заведующей, — она прямо рот
разинула. Это вы меня срисовали?
— Вас, — сказал Филип.
Когда она отправилась за чаем, к нему подошла другая официантка.
— Я видела, — сказала она, — какую вы нарисовали картинку с мисс Роджерс. Как живая,
точь-в-точь!
Так он узнал ее фамилию; когда пришло время спросить счет, он ее окликнул.
— Оказывается, вы знаете, как моя фамилия, — сказала она, подойдя.
— Мне ее назвала ваша подружка, когда говорила со мной насчет рисунка.
— Она хочет, чтобы вы и ее нарисовали. И даже не думайте. А то как станут все приставать,
конца этому не будет. — Она добавила без всякой паузы, с какой-то странной
непоследовательностью: — Где этот парень, который ходил сюда с вами? Он что, уехал?
— Оказывается, вы его запомнили, — сказал Филип.
— Что ж, он симпатичный молодой человек.
Филип вдруг поймал себя на каком-то непривычном ощущении. У Дансфорда были красивые
вьющиеся волосы, свежий цвет лица и великолепная улыбка. Филип с завистью подумал об
этих его преимуществах.
— Мой приятель влюбился, — сказал он со смешком.
Медленно прихрамывая по дороге домой, Филип мысленно повторял весь их разговор.
Теперь она с ним стала очень мила. Как-нибудь, когда представится случай, он предложит
нарисовать ее получше; это должно ей понравиться: у нее необыкновенное лицо и
прелестный профиль, даже зеленоватый цвет кожи казался ему привлекательным. Он
попытался с чем-нибудь его сравнить; сперва ему пришел на память гороховый суп, но он с
негодованием отбросил подобное сравнение, потом он подумал о лепестках чайной розы —
такой цвет у ее бутона, если его раскрыть, пока он еще не распустился. Он уже не чувствовал
к ней вражды.
«А она довольно милая», — сказал он себе.
С его стороны глупо на нее обижаться — наверно, он сам виноват: она не хотела грубить, ему
давно пора привыкнуть, что он с первого взгляда производит на людей дурное впечатление.
Успех рисунка ему льстил; теперь, когда она знала за ним этот маленький талант, она
смотрела на него с большим интересом. На следующий день он места себе не находил. Ему
даже пришла в голову мысль пойти в кафе позавтракать, но он знал, что в это время там
полно народу и Милдред все равно не сумеет с ним поговорить. Он уже давно прекратил
чаепития с Дансфордом и ровно в половине пятого (раз десять посмотрев на часы)
отправился в кафе.
Милдред сидела к нему спиной. Она разговаривала с тем самым немцем, которого Филип
раньше видел здесь ежедневно. Две недели назад он пропал и больше не показывался. Она
смеялась, слушая, что он говорит. Смех у нее был резкий, вульгарный, Филипа даже
передернуло. Он ее окликнул, но она не обратила внимания; он позвал ее снова; наконец,
рассердившись — Филип был не слишком терпелив, — он постучал тростью по столу. Она
подошла с недовольным видом.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Вам очень некогда?
Она смотрела на него сверху вниз тем наглым взглядом, который был ему уже так хорошо
знаком.
— Что это с вами? — спросил он.
— Будьте любезны, закажите, что вам угодно, я принесу. Некогда мне тут болтать с вами
целый вечер.
— Пожалуйста, чаю и поджаренную булочку, — коротко ответил Филип.
Он был в бешенстве. У него с собой была вечерняя газета, и, когда она принесла чай, он
читал ее и даже не поднял головы.
— Оставьте счет, чтобы мне больше вас не беспокоить, — холодно произнес он.
Она выписала счет, положила его на стол и вернулась к своему немцу. Минуту спустя они
оживленно болтали. Это был мужчина среднего роста с круглой головой, характерной для
тевтонской расы, и землистым лицом, на котором красовались пышные щетинистые усы; на
немце был длинный сюртук и серые брюки, а на жилете болталась массивная золотая
цепочка. Филипу показалось, что другие официантки посматривают то на него, то на эту
парочку и обмениваются многозначительными взглядами. Он был уверен, что над ним
смеются, и кровь его кипела. Он ненавидел Милдред всей душой. Самое лучшее было не
ходить больше в это кафе, но он злился, что его оставили в дураках, и наконец придумал, как
показать ей свое презрение. На следующий день он сел за столик другой официантки. Дружок
Милдред был тут как тут, и она снова с ним болтала. На Филипа она не обратила ровно
никакого внимания. Но, уходя, он выбрал момент, когда она шла ему навстречу;
поравнявшись, он посмотрел на нее так, словно никогда раньше не видел. Он повторял этот
маневр три или четыре дня подряд. Он ждал, что она с ним заговорит — может быть, спросит,
почему он больше не садится за ее столики, — и даже подготовил оскорбительный ответ. Он
знал, как все это глупо, но ничего не мог с собой поделать. Она снова одержала верх. Немец
внезапно исчез, но Филип продолжал садиться за другие столики. А она на него даже не
глядела. Он вдруг понял, что все его ухищрения ей глубоко безразличны; он мог стараться
сколько угодно — на нее это никак не действовало.
«Ну, это еще не конец», — сказал он себе.
На другой день он снова сел на старое место и, когда она подошла, поздоровался как ни в
чем не бывало. Лицо его было спокойно, но сердце бешено билось. В то время публика вдруг
увлеклась опереттой, и он не сомневался, что Милдред с радостью пошла бы в театр.
— Послушайте, — сказал он без всяких предисловий, — не хотите ли как-нибудь вечерком со
мной поужинать, а потом пойти на «Красавицу из Нью-Йорка»? Я возьму места в партере.
Последнюю фразу он добавил, чтобы усилить искушение. Он знал, что, когда девушки ее
круга бывали в театре, они брали билеты на галерку; даже когда их приглашал мужчина, им
редко приходилось сидеть ниже последнего яруса. Бледное лицо Милдред оставалось
невозмутимым.
— Ну что ж, пожалуй, — сказала она.
— Когда вам удобно?
— По четвергам я кончаю работу рано.
Они условились о встрече. Милдред жила у своей тетки в Херн-хилле. Спектакль начинался в
восемь, так что поужинать надо было в семь. Она предложила встретиться на вокзале
Виктории в зале ожидания второго класса. Никакого удовольствия она не выказала и приняла
приглашение так, словно делала ему одолжение. Филип почувствовал досаду.

Оставить комментарий

Популярные посты:

maximus

Инспектор ПДН и школа давят на ребенка: законно ли это и как защитить сына в 2026 году?

psyteaman

Почему в отношениях пропадает сексуальное влечение — психологическая причина, о

ru_royalty

Королевская семья Норвегии опубликовала официальное заявление.

humus

Листая старые страницы

olga_srb

Бесценный подарок

bigfatcat19

Хе-хе-хе, да тут, оказывается, опять Олимпиада!

• Архив