Гого

Иногда я страшно и беспощадно смеюсь над. Да, над.

Те, кто меня знает заочно, думают, что я мрачный перец и жуткий нытик. Не, ребята, это не так. Я страшно милый и дико весёлый человек. Ну вот правда.

У меня приятный голос, даже когда я не пою, а когда пою… — но я вам петь не буду, я стесняюсь. Да, я немного застенчивый, это есть. И нелюдимый. Ну так. Слегка. То есть, скажем так, на улице я к вам первый знакомиться не пойду, даже если сам знаю вас заочно. Может, поулыбаюсь вам немного. Издалека. Чтобы вы подумали, что это какой-то самашечий и отвернулись. А я тогда вздохну с облегчением, что вы меня не узнали и не надо теперь знакомиться, и пойду дальше по своим делам.

Да, кстати. Я не сижу дома всю жизнь. Бывает так, что я хожу по делам. Я никому почти не говорю, в чём заключаются мои дела, потому что это долго, а люди любят всякие подробности. Например, мама. Если я говорю ей, что еду, то маме обязательно нужно знать, на чём именно я еду. Обычно я говорю правду: на лошади. Но иногда шучу, что на трамвае. Или троллейбусе — в общем, на чём мне в момент разговора с мамой ехать мечтается. Я почти всех своих приучил, что если я еду по делам, то это значит, что я еду по делам. Всё — дальше стена, смыслы кончились.

Ну вот, да. Сегодня я тоже ездил по делам. Ехал, ехал на лошади, потом она меня утомила, и я пошёл пешком. Иду себе, дышу, разнообразный свежий для меня джаз употребляю. Я его сейчас много употребляю, намного больше рекомендованных врачами доз, потому порой случаются досадные передозировки, но я быстро прихожу в себя, я обычно вне себя не гуляю долго, потому что а вдруг, например, забыл там, в себе, газ выключить или утюг или дверь не закрыл? Себя, особенно такого замечательного, нужно беречь.

Так вот, иду я по парку Горького, и тут мне приходит в голову гениальная просто идея: сочинить индейца по имени Голубиное Говно. Сокращённо — Гого. Хорошего, доброго индейца, такого же немного застенчивого, как и я, но чуть более, наверное, грустного, чем я, потому что я парень весёлый, а на него постоянно какают злые голуби, вот он и грустит. А может, и не постоянно, может, на него однажды преступно нагадил какой-нибудь косопузый сизый гад, попал, например, прямо в нос, как мне ворона однажды, а все заметили. Надолго заметили, крепко-накрепко заметили.

С немного печальными мыслями о бедном индейце сделал я свои дела — в смысле, забрал диски у бойкой старушки, — и пошёл домой, уже без индейца. А потому что нефиг ему по такому нелепому поводу грустить, надо свои недостатки превращать в достоинства, в оружие, так сказать, смеяться в лицо врагу, демонстративно гордясь таким неуютным на первый взгляд ником.

А если кто-то вдруг подумал, что я ограбил престарелую меломанку, то он не ошибается, нет — так оно и было — напал из-за угла и выдернул из цепких старушачьих лапок дискографию Телониуса Монка. И убежал. Да. Употребляя на бегу отборный джаз. И улыбаясь, да. Потому что я весёлый и озорной, а те, кто, зная меня только заочно, думают, что я мрачный перец и жуткий нытик, мягко говоря — неправы.