брат дыхания

quod_sciam — 14.06.2012 После того, как я полночи охотилась на личинки чужих, залетевшие в форточку, — да, это было круче и Ридли Скотта, и Кэмерона, и Финчера даже, и уж, конечно, круче Жене, нет, я не знаю, кто это был, но они были чёрные, блестящие, словно мокрые, с длинными ногами, с челюстями и жуткими лбами, один в один, — после того, как сделалось утро и плюс тридцать семь, после того, как я приняла зачёт и по дороге домой освежевала свои бедные ноги раскалившимися босоножками, мироздание решило меня поэкономить.

И дозволило быть посылке с парфюмерными пробниками, девяти маленьким пробирочкам самого лабораторного вида.

Но это будет пост не про ликование аромаманьяка и радости интернет-потребления.

Тётя наша Алла всегда клала в шкафы от моли марлевые мешочки с детским мылом и апельсиновыми корками, и то, что получалось в результате, — мягкий, утешающий, ненавязчивый, удивительно чистый при всей припылённой сладости запах, — было знаком её дома: так пахло постельное бельё, так пахли одеяла, неснашиваемая мутоновая шуба, полотенца, свитера и шарфы. Московская квартира, стоило закрыть за собой дверь, обнимала этим ароматом, отсекая, не пуская на порог уличный бензиновый чад и сырую вонь подъезда.

Вместе с тётей Аллой запах переехал в Саратов, поселился с видом на гору, было надёжно, привычно и хорошо — хорошо было без сомнения. Уже когда тёти Аллы не стало, и я сперва раздала мебель да и большую часть вещей по нуждающимся, а потом переклеила обои, запах всё равно каким-то образом сохранился, он то и дело проявляется, будто сами стены его хранят, особенно, когда входишь с улицы и не задумываешься.

Я всё говорила: если бы кто сделал такие духи!..
Дико звучит — хочу пахнуть бабушкиным шкафом, но это не про шкафы, это про дом, про детство, про экспедицию в шкаф, как в Индию западным путём, когда обретаешь вдруг мешок с пуговицами, перчатки, похожие на сухие цветы, и цветы из проклеенной ткани, хрупкие, странные, совсем не как-настоящие, но из другого мира. Есть, куда положить потом лучшую из опечаток русской литературы, — и слава пахнет апельсинной коркой, — на которой любимый Гумилёв настаивал как на медиумическом высказывании самой поэзии, потому что запах этот, запах душистого, а не парфюмированного, мыла, ломкой бурой кожуры, дерева и ткани, есть запах времени, пусть театральные апельсины были трижды свежи, пусть, тогда, нагло брызжут эфирным фейерверком, где былые снега, где старинный многоярусный театр.

Большая, смешная и дивная на вид женщина, мастер-парфюмер, взяла и сделала духи, которые на мне сперва пахнут именно так: бабушкиным домом, старым душистым мылом, сухим апельсином, отформованным по деревянной ёмкости шкафа и загустевшим в ней временем. Пахнут так, что всю дорогу я тыкалась в запястье, по которому лишь провела осушенным о край прутиком из пробирки, и мне словно клал на темечко руку кто-то бесконечно любящий, бесконечно мудрый и спокойно нежный.

Что я помнила твёрдо — так это то, что никаких бабушкиных шкафов аннотация не обещала, и выбрала я эту пробирочку два месяца назад по каким-то совершенно другим причинам.

Аннотация, как выяснилось, обещала ангелов.
Обещала смесь восточных благовоний, которая напоминает о тех, кого нет рядом, и кто приходит к нам, чтобы прикоснуться, ободрить и утешить, но неуловим и неочевиден.
Сейчас этот запах переливается на моей коже то давним, детским, волшебным ощущением дома, то смесью воска, дерева, кадильного дыма и прохладного в самую невыносимую жару каменного объёма, который я так помню по испанским церквям.

Ещё так пахнет папка из фальшивого крокодила, оставшаяся после тёти Аллы, и старые фотографии, которые я в ней храню.

А духи я обсуждать не буду, нет.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив