Без названия

yu_dzin — 03.06.2022 Еще кусок.
А еще хочу напомнить, что буду рад камрадам в контакте вот тут: https://vk.com/yu_dzin




Очередная деревня встретила угрюмым молчанием. Покосившиеся остовы домов чернеют отвратительными пятнами посреди снежного покрова. Торчат обгорелые доски. Русские, отступая, жгут собственные дома, лишь бы не достались немцам. Здесь, однако, кое-что уцелело. Правда, всего несколько подворий, но на безрыбье…
Пауль махнул Бауэру в сторону дальнего дома. Ульрих и его поредевшее отделение получили развалюхи с другой стороны. Обер-ефрейтора иногда по привычке называют «братец Ульрих», хотя «братцы» его уже лежат в русской земле. Один – в километре от далекого Ставища, второй – где-то под Волоколамском.
Сам Пауль с последним отделением пошел в сторону ближайшей развалюхи. Двери заперты, над застывшими посреди зимней белизны домами висит недобрая звонкая тишина. Нарушают ее только крики на немецком. Густав пару раз стукнул прикладом по дощатой двери. Пауль меньше всего ожидал, что в халупе кто-то обитает, но створка с противным скрипом отворилась. Изнутри подслеповато щурится бородатый не то дедок, не то просто побитый жизнью мужик. На задубевшем от ветра и холода лице – покорное равнодушие. У старой шапки-ушанки оторвано одно ухо.
Густав молча отпихнул хозяина и ввалился в дом. Пауль с остальными двинулись следом.
– Кура. Корова. Млеко. Картошка. Где? – Раздался сзади простуженный голос Гюнтера. Тот как-то ухитрился устроиться лучше прочих. И валенки у него, и полушубок с убитого русского офицера. И толстая матерчатая шапка с красной звездой, поверх которой солдат нарисовал здоровенную черную свастику. Но не помогло. Температура и надрывный кашель донимают беднягу сильнее прочих. Сам Пауль в последнее время тоже чувствует себя не слишком радостно. Кашля, правда, нет, зато есть жар, особенно донимающий по ночам. Но что толку? Из лекарств только отобранная у русских морковь.
Хозяин что-то залопотал в ответ, но его никто не слушает. И так понятно, что попытается обмануть. А что корову они здесь не найдут, и без объяснений понятно. Коров у русских еще до войны отобрал «колхоз». И, конечно, это еврейское изобретение прихода Вермахта ждать не стало: или угнало куда подальше, или просто забило, чтоб не досталось врагу.
Из просторной комнаты с печью донесся грохот: Густав с остальными переворачивают вверх дном барахло хозяев в поисках продуктов. Гремят деревянные ящики, по полу рассыпалась всякая бестолковая мелочь. Рядом с печью стоит худая, как щепка, старуха. Молча заломила руки и смотрит, как солдаты устраивают в ее доме погром. Но продуктов нет.
– Говорит, красные при отступлении всю еду забрали. – Просипел Гюнтер. – Думаю, врет.
– Конечно, врет. Что они тут, речами Сталина питаются? – Раздраженно отозвался Пауль.
Оглушительный девичий визг. Густав докопался до спрятанного под ковриком люка в подпол, а там – хозяйская дочка. Спряталась посреди мешков и, не иначе, думала, немцы не найдут. Девчонка что-то лопочет заплетающимся языком. Немец в ответ просто отпихнул ее в сторону, будто и не девушка перед ним, а пустая бочка. Кому она, дура, нужна.
Зато в мешках нашли некоторое количество моркови и картошки. И десяток мелких яблок.
Хозяева молча смотрят, как одетые кто во что солдаты деловито сгребают запасы еды. Сухие безжизненные лица. Пауль пересекся с бесцветным взглядом старухи. Русские обычно спешат опустить глаза, но русская смотрит, как будто никакого офицера перед ней вовсе нет. Пронзительный взгляд словно обращен не на немца, а куда-то… в вечность. Долго в гляделки играть не смог: сам отвел взгляд.
Солдаты, выгребая все подчистую, обрекают несчастных на голодную смерть посреди ледяной пустыни. Густав или здоровяк Андреас об этом вряд ли задумываются. А вот Пауля гложущий писк полузадушенной совести иногда настигает. Взвизгивает тихонько из дальнего угла и испуганно затихает, придавленный угрюмым чувством долга.
Тылы у всей группы армий считай что отвалились. Кое-как получается обеспечивать движущиеся части горючкой да боеприпасами. Продуктами – через раз и понемногу. Не кормежка, а насмешка: только и годна, чтобы ноги протянуть. Так что кому-то от голода помирать при любом раскладе – или немецким солдатам, или русским крестьянам. И именно Пауль решает, кому помирать. И такие, как он, командиры мобильных частей, что заняты не столько охраной наступающих танковых дивизий, сколько рысканьем по лесам в поисках хоть какой-то жратвы для личного состава.
Проявишь мягкость, оставишь местным запас – тогда местной мелкой картошки недополучат твои товарищи. Значит, надо стиснуть зубы и давить взвизгивающую совесть, потому что долг перед товарищами – важнее. Рейх вместе с офицерскими погонами вручает самое важное, что только есть у Германии – жизни ее детей. Офицер отвечает за них – не только перед непосредственным командиром, но и перед фюрером. А еще – перед молчаливой стеной далеких матерей, дочерей, дедов, бабок... Каждый будто смотрит на тебя из далекого Берлина, Данцига, Кельна. У каждого во взгляде мольба: сбереги моего Фрица, Ганса, Олафа. Верни домой живым. И ты, стиснув зубы, обрекаешь на смерть Ивана. Потому что один из них точно обречен, а кто именно – решать тебе.
А как он с этим будет жить потом, после войны… Пауль старается про это не думать.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив