Аппендицит

tarnegolet — 13.01.2013 Мне четыре года. Ночью я взвываю от дикой боли в животе, родителей сносит с кровати, они нависают надо мной с перекошенными лицами, а я извиваюсь и визжу.

Папа вызывает неотложку. Боль меня отпускает, но я боюсь, что вызвали врачей, а у меня уже ничего не болит, и мне скажут: «Девочка, ты всё врёшь!», и это будет ужасно стыдно, поэтому я продолжаю периодически подвывать, тем более, что вижу: папа не отличает настоящего воя от фальшивого. И это мне нравится – получать сострадание и давить на жалость родителей, когда уже ничего не болит.

Потом приходят чужие в белых халатах, и я уже не вою, а от страха молчу и жмусь к носилкам – чужие взрослые меня выносят в машину – и где же папа с мамой? Я одна среди посторонних равнодушных людей, они разговаривают о чем-то своем, не обращая на меня внимания, меня куда-то везут, и я ужасно жалею, что фальшиво выла – как было бы чудесно лежать дома, когда папа и мама только и делают, что стараются меня развлечь.

Меня привозят в больницу Раухфуса (кто это может в советское время выговорить имя этого замечательного врача-педиатра, выпускника в СПб, в 1851 году, школы Петришуле, который создал первую в Петербурге детскую больницу им. Принца Ольденбургского и первым одел врачей в белые халаты? Ему невероятно повезло, он умер своей смертью в 1915 году).

Я ничего не знаю о принце Ольденбургском и о Карле Раухфусе, но меня сначала держат в ледяном боксе на голой желтой клеенке, больно жмут на живот, а потом одевают в рваную, застиранную до полной потери цвета пижаму и укладывают у окна в гигантском зале, где койки стоят в четыре ряда – два по стенкам и два по центру.

Обход. Вокруг толпятся белые халаты, опять мне давят на живот, что-то говорят между собой, и мне страшно, потому что я среди чужих, маленькая и совершенно беспомощная.

Потом меня сажают на каталку и куда-то везут, и мне это совсем не нравится, хотя ехать на каталке интересно, но я чую, что везут меня куда-то в неприятное место.

Я права, меня перекладывают на большой стол под лампой и говорят, чтобы я думала о чем-нибудь хорошем и глубоко дышала, но я чувствую фальшь в голосах – и это ужасно страшно. Мне на лицо кладут вонючую тряпку, я ору и отбиваюсь из последних сил, лягаюсь, зову папу, но вонючий туман наваливается, наваливается, я слабею и отключаюсь.

Потом родители рассказывали, что из больницы звонили им домой, чтобы они дали добро на операцию, но они в расстроенных чувствах сидели у бабушки, так что врачи, боясь гнойного аппендицита, на свой страх и риск решили срочно оперировать. Когда родители позвонили в больницу, то к их ужасу им сказали, что всё в порядке, девочку прооперировали, и мать может получить пропуск на одни сутки, чтобы посидеть с ребенком.

Мама нашла меня в гигантском зале-палате еще без сознания, дети на сорока койках бесились и кидались подушками, от двухметрового окна дьявольски дуло, а по мне ползали жирные клопы, которых мама снимала с меня всю бессонную ночь.

Я очнулась на койке у дверей той же залы – мама добилась, чтобы меня переложили подальше от окна. Когда мама рядом, всё уже не страшно. Помню лепнину под потолком и потеки на стенах, выкрашенных до половины тусклой зеленоватой краской. На соседней койке лежит большая девочка, лет семи. У неё послеоперационные спайки, и ей, как и другим детям, медсестры дают горячий парафин, чтобы она клала на живот. Она втыкает в него пальцы, парафин застывает, и она снимает с пальцев красивые белые напальчники. Я ужасно ей завидую и она, добрая душа, дает мне кусочек парафина. Парафин жжет кожу, но я терплю и – ура! – у меня тоже парафиновый пальчик! Какая красота!

Дети в палате прыгают по койкам, дерутся, вопят. Одна шестилетняя девочка, голубоглазая, в льняных кудряшках, вдруг начинает петь, и вся дикая палата стихает. Серебряный голосок чисто и сильно выводит:

За рекой, за лесом,
Солнышко садится.
Что-то мне, подруженьки,
Дома не сидится.
С ветки облетает
Черемухи цвет.
В жизни раз бывает
Восемнадцать лет.

С тех пор я эту песню слышу только этим волшебным голосом. Помню, как девочку посадили на каталку и увезли на операцию.

Вдруг около меня оказывается – папа! Папа в белом врачебном халате! Он побыл совсем недолго, рассказал мне про рыжего котёнка, которого встретил во дворе, и быстро ушел.

Много лет спустя я узнала, что папа пошел к своему зятю – хирургу и одолжил у него халат. Пришел в больницу Раухфуса, скинул пальто, и когда кто-то из персонала попытался его остановить, рявкнул:

- Вы что себе позволяете?!! Я – профессор, вызванный на консультацию!

Персонал встал в струнку, а папа проскользнул на несколько минут ко мне в палату. Более того. Тогдашние правила разрешали матери сидеть рядом с ребенком после операции только один день. И папа пошел на подлог. Он блестяще (зря ли он оканчивал высшее художественное училище им. Мухиной?) подделывал пропуск, подпись главврача и печать больницы, чтобы мама могла сидеть со мной всё послеоперационное время.

Мне снимают швы, и я вижу шрам, похожий на большую темно-красную гусеницу, с точками по бокам. Мне он очень нравится, и я думаю о том, как покажу его своей подружке Аленке, у которой уже есть такой шрам на животе, но мой – больше и красивее.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив