"наши приклады гораздо убедительнее его убеждений"
d_v_sokolov — 10.11.2025
Как книжный инфлюэнесер (это действительно так, поскольку не единожды я получал благодарности от подписчиков и единомышленников, которые благодарили меня за информацию об интересных книгах, приобретенных именно после моих постов), я считаю своим долгом и далее пиарить замечательное исследование А.Чемакина(пользуясь случаем, в очередной раз выражаю благодарность автору за оказанное содействие в работе над моей недавно вышедшей книгой «Русская Ривьера в период больших потрясений 1914-1921 гг.») — о правом терроризме на Белом Юге России в годы Гражданской войны, и приведенные там воспоминания ротмистра Димитрия Бологовского — праздник недоброго русского ультранасилия, цинизма и черного юмора, поистине отвязное в своей тарантиновщине (задолго до того как Тарантино появился на свет) повествование офицера-дроздовца, принявшего на себя миссию очистителя лика земли от революционной скверны.
Цитаты из этих воспоминаний неоднократно здесь приводились (см. записи по тегу «Бологовской» в данном журнале). От некоторых романтично-экзальтированных барышень даже приходилось получать сообщения в стиле — какой ужас, как так можно, это ж совсем не похоже на то, к чему мы привыкли.
На это и сам Димитрий Борисович в своих мемуарах неоднократно отвечал (словно пробивая четвертую стену и обращаясь к читателю). Мол, понимаю, дорогие читатели, Вам неприятен мой антигуманизм, но я — не гуманист и не толстовец. И даже принцип око за око для меня слишком мягок.
Можно рассуждать о том, насколько это морально, и насколько это сыграло в минус Белому делу. Если абстрагироваться от досужего морализаторства, но — до того как Бологовской обратился к правому терроризму в белом тылу — он был весьма эффективен в искоренении большевизма и других революционных веяний на территориях, занятых белыми. Его командир, легендарный Михаил Гордеевич Дроздовский, Бологовского весьма за это ценил. Ибо далеко не каждый кадровый военный мог столь бескомпромиссно расправляться с носителями красной идеологии. При этом Бологовской признавал, что, взяв на себя эту грязную работу (так и писал — добровольно принял грех убийства) — он не всегда приходил в восторг. В некоторых случаях было неприятно расстреливать. Особенно если речь шла о молодых и красивых большевичках. Но — переступал через себя и нажимал на курок. В то время как его подчиненные опускали оружие. И повреждались рассудком.
Люди, подобные Бологовскому — в белом лагере были штучными персонажами. Но вот, если б таких офицеров собрали в единой организации — аналогичной пиночетовской DINA — то, может быть, у белых бы получилось создать эффективную спецслужбу, не уступающую в изощренности методов ВЧК.
А Бологовскому приходилось быть попеременно — и обычным воином, и разведчиком, и диверсантом, и производить аресты, и вести следствие, руководить расстрелами, и участвовать в них. Все шло по принципу: вот, есть сейчас такая задача — ее надо выполнить. Сегодня задача состоит в том, чтобы вести открытый бой с красными. Завтра — в том, чтобы в занятом городе выявить и безоговорочно ликвидировать большевиков и других революционеров. А послезавтра — отправиться под чужими документами в красный тыл и разведать там обстановку.
Можно также сомневаться, действительно ли столько красных и других своих недругов Димитрий Борисович отправил лично на тот свет. Но многое из его мемуаров (что со ссылками на источники подтверждает публикатор) — позволяет признать, что если ротмистр где-то и преувеличил масштаб своей деятельности по искоренению большевизма (и других «измов) в лице их носителей — то ненамного.
В некотором смысле путь мемуариста — это история его личной вендетты и личной войны на безоговорочное и тотальное уничтожение врага, объявленной российской революции. И определенно — сторонники советской власти (а заодно либералы и национал-сепаратисты, которых Бологовской столь же, если даже не больше - ненавидел) могли вздохнуть с облегчением, что ресурсов одного человека было явно недостаточно для реализации столь масштабной задачи. Хотя Димитрий Борисович определенно старался...
Покончив с этим небольшим отступлением (и ретроспективой сюжета), процитирую один из многих отвязных моментов воспоминаний, в котором рассказано о том, как румынские власти попытались помешать походу отряда Дроздовского из Ясс на Дон, и как Михаил Гордеевич и его люди популярно объяснили румынам...что этого делать не стоит. Поистине, аргументы у совсем недобрых русских офицеров были более чем убедительные:
«В феврале (198 г. — Д.С.) румыны начали переговоры с немцами о сепаратном мире и о пропуске германских войск через Румынию в Россию. Значит, нам, т. е. отряду Дроздовского, нужно было убираться подобру‑поздорову, т. к. и к немцам мы относились почти так же кисло, как и к большевикам. Разрешение румынской главной квартиры «на выход» с оружием мы имели, и даже нам было обещано, что до Кишинева нас довезут по железной дороге. Имея эти обещания, Дроздовский собрал весь отряд
(3 роты, 3 эскадрона, 11 орудий, 2 боевых автомобиля, около 800 человек) на станции Соколы, в 1½ верст от Ясс, в ожидании эшелонов. Как вдруг, вместо вагонов, является от генерала Презана офицер с письменным приказанием Дроздовскому: немедленно сдать оружие; при отказе же — отряд будет интернирован. Дроздовский был возмущен и поступил «по‑дроздовски»: роты и эскадроны построили боевым порядком лицом к Яссам, орудия были наведены на дворец, где был король.
«Передайте генералу Презану, что если через час вагоны не будут поданы, то я открываю огонь по дворцу», — ответил Дроздовский румынскому офицеру. Раньше, чем через час, вагоны были поданы, и генерал Презан согласился выпустить нас с оружием.
Впрочем, в тот же день была сделана еще одна попытка разоружить нас по частям: второй наш эшелон под командой капитана Колзакова по пути в Кишинев дошел до станции Унгени. Здесь эшелон завели в тупик и остановили, а по бокам пути «случайно» оказался румынский пехотный полк; впереди стояли в боевой готовности пулеметы с вложенными лентами, сзади пулеметов — винтовки в козлах, а за винтовками — люди. Капитан Колзаков вышел узнать, что все это значит. Один юный румынский лейтенант очень развязно объяснил ему, что у них имеется приказ разоружить эшелон. В ответ на это капитан Колзаков, человек до бешенства вспыльчивый (...), ни слова не говоря, ударил румына по лицу. В это время из вагонов повыскакивали наши офицеры и начали прикладами разгонять пулеметчиков и пехоту. Тот, кто знает румынскую армию, поймет, что для этого не нужно было много усилий: через несколько минут румынские пулеметы стали нашими. Лейтенант после неудачного «разговора» с Колзаковым побежал туда же. Но командиру было не до них: он тщетно пытался собрать своих разбежавшихся героев. Но, видя, что наши приклады гораздо убедительнее его убеждений, он махнул на все рукой. Но все‑таки нужно было как‑нибудь ликвидировать дело с пощечиной. Колзаков сказал, что он готов дать любое удовлетворение при условии — действовать немедленно. Командир румынского полка предложил созвать наскоро суд чести из трех румын и трех наших. Суд совещался не более 5 минут и постановил: Колзакову и лейтенанту обоюдно друг перед другом извиниться и пожать руки. Это было исполнено; командир полка тоже усиленно извинялся за причиненное беспокойство, паровоз засвистел и — эшелон поехал в Кишинев. Оба эти случая с нашим разоружением более чем анекдотичны и, конечно, невозможны ни в какой армии, кроме румынской, но румыны — ce n’est pas la nation, c’est la profession*, — и для них это возможно. Других попыток к нашему разоружению не было, и к 20 февраля весь отряд собрался по левую сторону Днестра в Дубоссары, чтобы оттуда выступить на Дон».
*это не нация, это профессия (фр.).
|
|
</> |
Как телеканалы ищут тренды: аналитика, форматы и рейтинги шоу 
По чему я скучаю 
Русская вернулась из США: к чему она так и не смогла привыкнуть... 
Сиреневая роза 
Маменькины сыновья и дочки, самостоятельная жизнь и отношения 
Могут ли авианосцы оперировать в Арктике? 
Плохой голос 
Сын подарил отцу "Жигули-копейку" 1978 года выпуска... 
Что привезти из Японии в подарок друзьям и родственникам? Лучшие идеи 
