Иван Васильевич - ренессансный "принц" 6

      Итак, закроем же, наконец, гештальт! Последний миддл-рид на все ту же тему – можно ли считать Васильевича ренессансным принцем или таки нет?

      Пятьдесят оттенков серого, или в истории нет четкого деления на белое и черное, а есть плавные перетоки из одного состояния в другое – не английский парламент, а французское Национальное собрание с его тончайшими оттенками правизны и левизны. Почему, пробуя сформулировать ответ на поставленный в начале этого цикла вопрос, ответим на него дипломатично – и «да», и «нет».
      Начнем с аргументов в пользе «нет». Для начала спросим себя – а что есть Ренессанс? И если отвечать на этот вопрос, подходя к нему с классической точки зрения, то, конечно же, на Руси не было никакого Ренессанса и, следовательно, Васильевич никак не мог быть ренессансным принцем по причине отсутствия такового культурного феномена.
      А почему на Руси не было Ренессанса? Вопрос очень сложный и я не стану вдаваться в подробности (в конце концов, это не наша цель). Отмечу лишь, что его отсутствие в наших палестинах можно (и стоит) объяснять, исходя из особенностей культурного и ментального развития русского общества. И тут в каком-то смысле я согласен с сэром Данилой из предыдущего поста цикла – ментально русское общества прочно засело в Средневековье, причем это русское Средневековье существенно отличалось от классического западноевропейского тем, что оно изначально, не попав в орбиту латинской Res publica Christiana и не ощутив на себе глубокого влияния византийской культуры (по причине нежелания злоехидных греков делиться по полной программе своей премудростью и неготовностью самих русичей ее перенимать в таком объеме), Русская земля не испытала на себе, как писал В.М. Живов, «римской прививки» со всеми вытекающим отсюда последствиями, в том числе и для Ренессанса.
      Другой момент «против» - глубокая же «деревенскость» русского общества. Оно изначально не было городским (даже в домонгольскую эпоху – что с того, что Рсь именовали как будто Гардарикой «землей городов»), а после нашествия Орды и вовсе стремительно аграризировалось и города, как следствие, так и не смогли взять на себя роль авангарда в продвижении новых культурных ценностей и расширении ментального горизонта. Определенные элементы новизны, конечно, во 2-й пол. XIV – 1-й пол. XV вв. можно сыскать, но играли ли они определяющую роль? Похоже, что нет, да и сами по себе они опять таки носили ярко выраженный клерикальный и средневековый характер (по сути). Так что, о чем вести речь? О Ренессансе? Да нет же, не было для него соответствующей почвы? Тогда может, о предРенессансе? Может быть. Но таки не та это почва, на которой мог бы вырасти ренессансный принц, не так ли?
      «Деревенский» характер русского общества на пороге Средневековья и раннего Нового времени определял и его настрой – тот самый консерватизм и приверженность к старине. И откуда в таком традиционалистском обществе, ориентированном на сохранение и воспроизводство «старины», мог взяться ренессансный принц? Ведь и сама элита (опять таки повторю это уже в который раз!) была у нас частью этого консервативного общества и несла в себе те же настроения и те же идеи.
      Однако, памятуя о том, что у нас таки полсотни оттенков серого, отметим те доводы в пользу «да». Ренессанс это не только всякие там микельанджелы и леонарды да винчи с прочими буонароттиями, но это и Мартин Лютер с Меланхтоном и Жаном Кальвином и прочими мрачными церковными реформаторами как с протестантской, так и с католической стороны. И как я уже писал раньше, для меня обе Реформации, что протестантская, что католическая носят отчетливый привкус «старины», возврата к традиции, причем традиции древней, даже не средневековой (конечно, с поправкой на т, как ее представляли себе реформаторы). И этот процесс интериоризации веры, второго «крещения» Европы, ее повторной катехизации легко и непринужденно находит свои параллели в русской традиции «долгого XVI века», причем на Руси это процесс начинается как бы даже и не раньше, чем в Европе – по меньшей мере с конца XV в., за четверть века до того, как Мартин Лютер приколотил свои тезисы к вратам виттенбергской церкви.
      И вот тут я, пожалуй, соглашусь с доводами Сергея Богатырева относительно сходства Васильевича и Филиппа Карлыча – на этой почве, на почве церковного реформаторства, имевшего ярко выраженный консервативный и «откатный взад» характер, два этих государя легко и непринужденно могут быть поставлены на одну доску. И в этом плане что Карлыч, что Васильевич вполне могут быть названы ренессансными князьями, но не в том смысле, который вкладывал в этот термин Майкл Чернявски, исходя из категориального аппарата Николы Макиавелли, а в несколько ином, более традиционалистском, корнями своими уходящим в ту самую каролингскую, а от нее в позднеантичную эпоху, во времена Евсевия Кесарийского и его современников, прежде всего императора Константина Великого Равноапостольного (не того, который настоящий Константин, а того, который был придуман нашим епископом кесарийским).
      Так что наш герой, Васильевич, равно как и Карлыч, ренессансные князья, но, если так можно выразиться, dark princes? Ибо наш Ренессанс имел две стороны – «светлую», о которой любят вспоминать и живописать, и «темную», про которую тщательно стараются забыть и замазать (разгул инквизиции и охоты на ведьм – это ведь то же Ренессанс, и протестанты в этом плане католикам дадут сильную фору вперед. И это если не говорить об идее колоссального «эго», которая пронизывает всю идеологию Ренессанса на его «светлой» стороне – тут «светлость» и «темность» весьма и весьма относительны, какая из них лучше и прогрессивнее!).
      И еще раз напомню про вывод Майкла Чернявски – вот этот: «Иван Грозный как князь эпохи Возрождения отражал ренессансный сплав двух направлений мысли и чувства: идеи правителя, ужасного в своей функции правителя, гарантирующего посредством жестокого террора справедливость и порядок в мире слабых и злых людей и развивающихся сильных централизованных монархий; и идеал внушающей благоговение свободной личности, независимой от старых стандартов, выше человеческого закона и независимой от божественного закона в мире, где можно было рассмотреть и использовать любые средства для достижения бессмертия».
      С первой частью этой фразы я согласен – мотив ответственности государя не только за себя и свои действия, но и своих «тиунов» (мотив, на постое встречающийся в русской церковной книжности того эпохи) и даже простого народа для русских книжников отнюдь не новость. И Васильевич, будучи книжным юношей, воспитанным на книжной премудрости (подчеркну – Иван не был поначалу практиком и прагматиком, как его дед и отец, но книжным мальчиком), впитал в себя эту идею на все 146 % (и об этом не раз потом будет писать в своих посланиях князиньке Курбскому).
      Но вот с чем я не согласен, так это со второй частью цитаты Чернявски насчет свободной личности, стоящей выше Бога и морали. Вот эта идея «светлого» Ренессанса никакого отношения к Карлычу и тем более к Ивану не имела ни под каким соусом, и потому и Карлыч, и Васильевич, один больше, другой меньше, были именно «темными» ренессансными принцами, целиком и полностью отражавшими всю трагичность своего переходного времени – оба они «делали то, чего не хотели, но не могли не делать, как из своего долга правителя, так и из требований своей человеческой природы», и это противоречие между долгом правителя, совестью и необходимостью соблюдать Божественный закон и требования общественной морали (чего от них ожидало общество) делало их уязвимыми и противоречивыми и делах и поступках (опять Лютер!)…
      Как-то так в первом приближении выходит.