«Это боль и защита от боли»

топ 100 блогов novayagazeta30.10.2014

Найдены первые колымские тетради Шаламова.

 «Это боль и защита от боли»
Варлам Шаламов, 1931 г., лагерь на реке Вишера

Если помните, в рассказе «Афинские ночи», вспоминая Томаса Мора и его «Утопию», Варлам Шаламов пишет о четырех основных чувствах, удовлетворение которых доставляет человеку высшее блаженство:

«На первое место Мор поставил голод — удовлетворение съеденной пищей; второе по силе чувство — половое; третье — мочеиспускание, четвертое — дефекация».

«Именно этих главных четырех удовольствий мы были лишены в лагере», — резюмирует Шаламов. И после подробного описания того, какие неслыханные препоны ставила на пути удовлетворения этих первичных потребностей Колыма, он говорит о пятой, не учтенной Т. Мором (а также, добавим, З. Фрейдом) потребности… в стихах.

Такого рода парадоксальные повороты сюжета могли принадлежать только Шаламову и никому другому. Потому что сам он был поэтом. И над его признанием: «Колыма научила меня понимать, что такое стихи для человека», — стоит глубоко поразмышлять всем, кто привык видеть в писателе только бесстрастного анатома бездн человеческого падения. Непреложен факт, многократно описанный Шаламовым: именно чтение (бормотание) по памяти стихов лучших русских поэтов спасало в лагере многих интеллигентов.

И его самого спасла, воскресила и поддерживала потом всю жизнь только поэзия, о которой он писал:

Стихи — это боль и защита от боли
И — если возможно!— игра.
Бубенчики пляшут зимой в чистом
                                                                 поле,
На кончике пляшут пера…

Эти строки постоянно вспоминаешь, читая, перечитывая и разгадывая (ввиду трудноразборчивого почерка) стихи из найденных недавно в архиве первых колымских тетрадей Шаламова.

Они создавались в 1949—1950-х годах, когда он работал фельдшером лесоучастка на ключе (речке) Дусканья и впервые после 12 лет лагерей получил, как выражался, «право на одиночество». Стихи он записывал в самодельные, из оберточной бумаги, тетради, сшитые суровыми нитками. Шаламов тогда был еще заключенным, тетради он прятал, а потом, освободившись, воспользовался надежной оказией и в феврале 1952 г. (Сталин был еще жив!) переслал эти тетради в Москву Борису Пастернаку. Только в декабре того же года (по причинам, не зависевшим от адресата) Шаламов получил ответ. Он работал в это время фельдшером уже в Якутии, близ Оймякона.

История о том, как он ездил за ответом, проехав на попутках в 60-градусный мороз почти тысячу километров, описана им в рассказе «За письмом».

Многие подробности можно узнать в опубликованной уже не раз переписке Пастернака и Шаламова. Есть в ней и полный текст того исторического письма, за которым сквозь мороз и пургу ездил Шаламов. Несмотря на всю благожелательность («Я склоняюсь перед нешуточностью и суровостью Вашей судьбы и перед свежестью Ваших задатков (острой наблюдательностью, даром музыкальности, восприимчивостью к осязательной, материальной стороне слова)», — писал великий поэт), его отзыв о первых стихах Шаламова в целом строг и критичен («…в творчестве никакого смысла, кроме строгого, и не существует», — подчеркивал Б. Пастернак).

Для Шаламова такая оценка не стала откровением — он и сам понял, что многое написанное на Дусканье в спешке, после 12-летнего перерыва, просто слабо. Он взял в будущие свои сборники лишь несколько стихотворений, а остальное назвал «черновиками». Известны и другие его отзывы: «Стихов там (в самодельных тетрадях.В. Е.) еще не было».

Предлагаемая подборка извлечена из тех самых тетрадей, пролежавших несколько десятков лет в архиве Шаламова. Являются ли эти произведения настоящими стихами, пусть судит читатель.

Валерий ЕСИПОВ —
специально для «Новой

P.S. Более полная подборка первых колымских стихов В. Шаламова и статья-комментарий В. Есипова публикуются в ноябрьском номере журнала «Знамя».

Варлам ШАЛАМОВ

Неизвестные колымские стихи 1949—1950 гг.

* * *

Мы судим сами, судит Бог,
Потомки наши судят,
Какой из тысячи дорог
Мы выходили в люди.

Сегодня наш тернистый путь,
Шоссе энтузиастов,
Нам выбирает кто-нибудь,
Кто к нам не очень ласков.

Звеня жестянкою пустой,
Как в колокол тревожный,
Нас созывают на постой
На станциях дорожных.

Они пред нами чуют страх,
Мы ходим в черном теле.
Мы пальцы палим на кострах,
Светящих сквозь метели.

* * *

Мне грустно тебе называть имена
Российского мартиролога.
От Пушкина тянется, вьется
она —
Кровавая эта дорога.

Уж будто поэту стиха не сложить,
Не жертвуя собственной шкурой,
Уж будто без смерти
нельзя стало жить
Традициям литературы.

Веревка и пуля, кинжал и яд…
Как будто в сыскном музее,
В квартирах поэтов покойных висят
Реликвии ротозеев.

Я выйду когда-нибудь в эту игру
На пристальный взгляд пистолета.
И имя твое повторяя, умру
Естественной смертью поэта.

* * *

Каких я здесь масок не встречу?
У печек и дымных костров
Звучат тарабарские речи,
Какие придумал острог.

Усилья князей и министров
Направлены были к тому,
Чтоб самых способных лингвистов
Упрятать надолго в тюрьму.

Они становились седыми
Без неба, без хлеба, без книг,
Теряя и совесть, и имя,
Уча тарабарский язык.

* * *

Когда-нибудь все это будет сниться
И бредом сна подушки разметать,
И в памяти тогда откроются
                                                            страницы
Тех книг, которых лучше б не читать.

Опять придет метель, как девушка
                                                                      нагая,
Слепящая глаза, браслетами звенеть
И хриплым голосом, доступностью
                                                                      пугая,
Языческие песни петь.

Опять на всех парах тяжелые
                                                                  туманы
В ущелье поспешат, опять ударят
                                                                    в рельс,
Начнется день-деньской, в котором,
                                                    как ни странно,
Мы так и не могли с тобою
                                                           постареть.

Прекрасный божий мир, бинты снегов
                                                               распутав,
На перевязку рад добраться хоть
                                                                    к весне
С болезненной зарей, как язвой
                                                        от скорбута,
Где желтый гной течет на грязный
                                                          мокрый снег.

И в белой, как зима, испуганной
                                                                больнице
Мой сон прервет казенная рука:
— Вы спать мешаете! Что вам такое
                                                                   снится!
Что снится вам, больной?
                                             И я скажу: — Тайга!

Подготовка текста стихов и публикация В. ЕСИПОВА

Оставить комментарий



Архив записей в блогах:
Десятками сыплются вопросы и просьбы отозваться на последние события (а м.б. и на грядущие в ближайшем будущем). - Думаю, не надо повторять, что беспамятство - характернейший признак маразма, а истина - по-гречески алитиа , то есть незабвение . Только одно краткое примечание: ...
В больничке опять шампиньоны пошли... Или опять скажете, что не шампиньоны? ...
да, я отдаю себе отчет, что услышал историю от только одной стороны, но другая сторона предпочла уйти в несознанку, завернувшись в белое пальто до макушки, хотя и признала, что все сказанное правда, но мол еще есть недосказанность. ну что ж, если это какой-то принцип или еще что мешает, то ...
Грани.Ру: Битва с радугой Активисты гей-сообщества своими публичными акциями если что-то и пропагандируют, то совсем не то, о чем думается людям с очень извращенным сознанием. Если они что-то и пропагандируют, то они пропагандируют ...
Это к чему? Да вот посмотрел вот эти фотографии и прочёл записки с извинениями за русских и Россию. Что за бред? Люди, которые готовы взять на себя вину за то чего не делали уже проиграли. Это как же надо себя не любить, чтобы делать такое. Нет никаких объективных данных ни о чьёй вин ...